Грейди Хендрикс 
Руководство по истреблению вампиров от книжного клуба Южного округа

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68416580
«Руководство по истреблению вампиров от книжного клуба Южного округа»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-139442-4
Аннотация

Патриция Кэмпбелл – образцовая жена и мать.
Ее жизнь – бесконечная рутина домашних дел и забот. И только книжный клуб матерей Чарлстона, в котором они обсуждают истории о реальных преступлениях и триллеры о маньяках, заставляет Патрицию чувствовать себя живой. Но однажды на нее совершенно неожиданно нападает соседка, и на выручку приходит обаятельный племянник нападавшей. Его зовут Джеймс Харрис. Вскоре он становится любимцем всего квартала. Его обожают дети, многие взрослые считают лучшим другом. Но саму Патрицию что-то тревожит. Когда же в городе начинают пропадать подростки, а пожилую даму заживо съедают крысы, становится ясно, что в Чарлстон пришло что-то злое. Оно не остановится, обязательно прольется кровь, и многие в ней утонут.

Грейди Хендрикс
Руководство по истреблению вампиров от книжного клуба Южного округа

Аманде. 
Где бы ни были все частички тебя… 

Grady Hendrix
THE SOUTHERN BOOK CLUB'S GUIDE TO SLAYING VAMPIRES

First published in English by Quirk Books, Philadelphia
Copyright © 2020 by Grady Hendrix

© Татьяна Зельдович, перевод, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022

Предисловие автора

Несколько лет назад я написал книгу под названием «Изгнание дьявола из моей лучшей подруги» – о двух девочках-подростках из города Чарлстон, что в Южной Каролине. Действие романа происходит в 1988 году, на пике сатанинской паники. Героини верили, что одна из них одержима бесом, и конец той истории оказался весьма трагичен.
Роман написан от лица подростков, и родители в нем выглядят ужасными, как, впрочем, они и выглядят с точки зрения детей переходного возраста. Сейчас перед вами иная версия подобной истории. Рассказанная с точки зрения родителей, она повествует о том, насколько беспомощными чувствуют себя взрослые, когда их дети в опасности. Я захотел написать о таких родителях, и появилось «Руководство по истреблению вампиров от книжного клуба Южного округа». Это не продолжение «Изгнания дьявола из моей лучшей подруги», но действие происходит несколько лет спустя в том же районе, где я вырос.
Будучи ребенком, я не относился серьезно к своей матери. Она была домохозяйкой и состояла в книжном клубе. И она, и ее подруги вечно носились с какими-то поручениями, возили нас в школу и заставляли следовать каким-то бессмысленным правилам. Эти женщины казались мне легкомысленными, как букетик одуванчиков. Сейчас мне ясно, сколько всего делали они такого, о чем я не имел ни малейшего понятия. Они принимали на себя все удары, чтобы мы могли беззаботно скользить по жизни, и это удел всех родителей: испытывать боль, от которой нужно уберечь своих детей.
А еще эта книга о вампирах. Том самом американском архетипе вампира, что бродит из города в город в ковбойских джинсах, существе без прошлого, без всяких привязанностей. Вспомните Джека Керуака, Шейна, Вуди Гатри. Вспомните Теда Банди.
Ибо вампиры – это серийные убийцы, свободные от всего, что делает нас людьми: друзей, семьи, корней и детей. Все, что у них есть, – это голод. Они жрут и жрут, но никогда не наедаются. В этой книге я хотел противопоставить сущность, лишенную всякой ответственности и привязанности (ну, если не считать привязанности к своему аппетиту), и женщин, чья жизнь состоит из сплошных обязанностей и привязанностей. Я хотел показать противостояние Дракулы и моей мамы.
И, как вы увидите, бой не был равным.

Пролог

Эта история заканчивается кровью.
Любая история начинается с крови: вопящий младенец извергается из материнского чрева, перепачканный слизью и доброй квартой крови. Но в наши дни не так много историй заканчивается кровью. Обычно это возвращение в больницу и тихая чистая смерть в окружении аппаратов. После инфаркта, случившегося на подъездной дорожке, или от апоплексического удара, что произошел на заднем крыльце дома, или это медленное угасание от рака легких.
Эта история началась с рождения пяти девочек. Каждую из малышек отмыли от материнской крови, насухо вытерли и превратили их в достойных молодых леди, прошедших «курсы хороших жен», дабы стать достойными супругами и ответственными родительницами – матерями, которые помогают с уроками, кормят и обстирывают; матерями, что состоят в церковном кружке любителей цветов и нагло плутуют, играя в карты; теми, что учат своих детей танцевать котильон и отправляют их в частные школы.
Вы видели таких женщин. Встречаясь во время обеда в ресторане, они смеются достаточно громко, чтобы все слышали их смех. Они глупеют после первого же бокала вина. Самый большой риск в их жизни – покупка на Рождество пары светящихся сережек. Они испытывают настоящую агонию, прежде чем заказать десерт.
Они подобны всем глубокоуважаемым членам общества, чьи имена могут появиться в газетах лишь трижды: по случаю их рождения, свадьбы и смерти. Они великолепные хозяйки. Они милосердны к тем, кто менее удачлив в жизни. Они почитают своих мужей и воспитывают своих детей. Они понимают, почему необходимо ежедневно пить чай из китайского фарфора, со всей ответственностью принимают в наследство прабабушкино серебро и высоко ценят хорошее постельное белье.
К концу нашей истории все они будут в крови. Частично своей. Частично чужой. Но кровь будет с них течь. Они будут плавать в крови. Утонут в ней.

Плачь, любимая страна
Ноябрь 1988 года

Глава 1

1988 год. Джордж Буш-старший только что выиграл президентские выборы, пригласив всех читать по его губам, в то время как Дукакис их проиграл, разъезжая на танке. Доктор Хакстейбл был американским отцом, Кейт и Элли – американскими мамочками, а «золотые девочки» – бабушками; McDonald’s объявил об открытии первого ресторана в Советском Союзе, все покупали книгу Стивена Хокинга «Краткая история времени» и не читали ее, на Бродвее начались показы «Призрака оперы», а Патриция Кэмпбелл приготовилась умереть.
Она сбрызнула волосы лаком, надела сережки и нанесла помаду, но, посмотрев на свое отражение в зеркале, увидела не тридцатидевятилетнюю домохозяйку с двумя детьми и блестящим будущим, а портрет мертвеца. О, лучше бы разразилась война, воды океана вышли из берегов или Земля упала на Солнце! Сегодня очередное собрание Гильдии книголюбов Маунт-Плезант, а Патриция не прочитала произведение этого месяца! Хуже того, именно она должна была вести дискуссию этим вечером. Менее чем через полтора часа ей предстояло предстать перед залом, заполненным дамами, и вести беседу о романе, с которым она так и не удосужилась ознакомиться.
Она действительно – ну честно-пречестно! – собиралась прочесть «Плачь, любимая страна», но каждый раз, когда брала книгу в руки и начинала читать: «От Ицкопо в горы ведет чудесная дорога…» – Кори на полной скорости плюхалась вместе со своим велосипедом с причала, потому что думала, что если достаточно сильно крутить педали, то можно кататься по воде; или поджигала брату волосы, так как проводила эксперимент, насколько близко можно поднести к ним спичку, прежде чем они загорятся; или же на протяжении выходных сообщала всем звонившим, что ее мама не может подойти к телефону, так как она умерла, и Патриция узнала об этом, лишь когда на крыльце появились люди с пирогами и соболезнованиями.
Едва Патриция собиралась узнать, чем же дорога, пролегающая через Ицкопо, была столь чудесна, как в лучах заходящего солнца замечала Блю, скачущего по заднему крыльцу с голой попкой; или необычайная тишина в доме настораживала и заставляла вспомнить, что сын остался в центральной городской библиотеке, и горе-матери ничего не оставалось, как мигом прыгнуть в «вольво» и мчаться через мост, молясь, чтобы ребенка не украли какие-нибудь придурки или чтобы он не решил проверить, сколько изюминок может поместиться в его носу (на самом деле она уже давно знала это число – двадцать четыре).
Она даже не успела понять, где вообще расположен этот Ицкопо, потому что ее свекровь, Мисс Мэри, нагрянула к ним с шестинедельным визитом и в комнате-из-гаража пришлось постоянно менять полотенца и простыни на гостевой кровати; затем оказалось, что Мисс Мэри испытывает затруднения с подъемом из ванны и нужно срочно оборудовать ее перилами, отыскав, кто их установит; потом пришлось перестирать целую кучу детской одежды и белья и погладить мужу рубашки, так как Картер любит менять их каждый день; еще Кори затребовала у родителей новые футбольные бутсы, потому что вся команда уже носит такие, но Кэмпбеллы действительно в настоящий момент не могли себе этого позволить; а Блю ел только белую пищу, и каждый день нужно было варить рис, и потому дорога из Ицкопо в горы так и пролегала без какого-либо участия со стороны Патриции.
В свое время идея присоединиться к Гильдии любителей книг Маунт-Плезант показалась ей довольно удачной. Патриция поняла, что пора выбраться из дома и начать общаться с другими людьми, в тот момент, когда за ужином наклонилась над тарелкой босса Картера и попыталась разрезать ему стейк. Вступить в читательский клуб имело смысл еще и потому, что Патриция очень любила читать, особенно детективы. Картер вообще полагал, что вся ее жизнь сплошная мистика, и жена не спорила с ним: «Патриция Кэмпбелл, или Тайна приготовления завтрака, обеда и ужина, ежедневно, семь дней в неделю, не теряя рассудка», «Патриция Кэмпбелл, или Случай с пятилетним ребенком, который все еще продолжает кусаться», «Патриция Кэмпбелл, или Секрет того, как найти время для двух детей, живущей с тобою свекрови, стирки, глажки, готовки, уборки дома, собаки, которой нужно давать пилюли от сердечных червей, и при этом успевать мыть голову хотя бы один раз в несколько дней, чтобы дочь не начала спрашивать, почему ее мать выглядит как бомж». Несколько осторожных расспросов, и она была торжественно приглашена принять участие в своем первом заседании литературной Гильдии Маунт-Плезант в дом Марджори Фретуэлл.
Порядок выбора книг на год в гильдии был весьма демократичен: члены клуба выбирали одиннадцать из тринадцати, которые считала подходящими Марджори Фретуэлл. Затем она спрашивала, хочет ли кто-нибудь порекомендовать какие-либо другие книги, но все понимали, что это был риторический вопрос. Пожалуй, все, кроме Слик Пейли. Она хронически не понимала намеков и не умела читать между строк.
– Я бы хотела предложить «Как агнец на заклание: Ваш ребенок и оккультизм», – говорила, например, Слик. – На бульваре Коулмана открылся магазин с магическими кристаллами, а в «Тайм» прямо на обложке Ширли Маклейн рассказывает о своих прошлых жизнях, поэтому нам лучше изучить тему. Предупрежден – значит вооружен.
– Никогда о ней не слышала, – отвечала Марджори. – Поэтому полагаю, что она не относится к интересующим нас великим книгам Западного мира. Кто-нибудь еще?
– Но… – пыталась возразить Слик.
– Кто-нибудь еще? – снова повторяла Марджори.
Они выбирали книги из списка, который составляла для них Марджори, читали одну из них в месяц, который Марджори считала наиболее подходящим, и голосовали за ведущего дискуссии, который более других соответствовал духу книги, по мнению Марджори. Обычно ведущий открывал собрание двадцатиминутной презентацией о книге, истории ее написания, о жизни и творчестве автора, затем вел общую дискуссию. Ведущий дискуссии не мог по своей воле отменить собрание или поменяться с кем-либо книгами. Любое нарушение каралось довольно серьезным штрафом, так как члены Гильдии любителей книг Маунт-Плезант собирались не для того, чтобы валять дурака.
Когда стало совершенно очевидно, что ей не суждено прочитать «Плачь, любимая страна», Патриция позвонила Марджори.
– Марджори, – выдохнула Патриция в телефон, накрывая рис крышкой и убавляя газ. – Это Патриция Кэмпбелл. Мне надо поговорить с тобой по поводу книги «Плачь, любимая страна».
– Очень сильная вещь, – сказала Марджори.
– Да, конечно.
– Я уверена, ты воздашь ей по справедливости.
– Сделаю все, что в моих силах, – отозвалась Патриция, понимая, что это в корне противоречит тому, что она на самом деле хотела сказать.
– И она как нельзя лучше подходит к тому, что происходит сейчас в Южной Африке.
Патрицию бросило в холодный пот: а что происходит сейчас в Южной Африке?
Повесив трубку, она обозвала себя трусихой и дурой и поклялась сходить в библиотеку и посмотреть, что пишут о «Плачь, любимая страна» в «Справочнике мировой литературы», но пришлось срочно готовить перекус для футбольной команды Кори, няня Блю сообщила, что у нее мононуклеоз, Картера зачем-то срочно послали в Колумбию, и нужно было упаковывать его чемодан, из туалета в гаражной комнате выползла змея, которую следовало выследить и забить граблями, потом Блю выпил отбеливатель, и пришлось нестись с ним в больницу, опасаясь, что он умрет (не умер). Патриция попыталась найти какой-нибудь материал об Алане Пэйтоне, авторе книги, в их «Всемирной книжной энциклопедии», но оказалось, что в ней отсутствует том с буквой «П». Патриция отметила про себя, что им нужна новая энциклопедия.
Раздался дверной звонок.
– Ма-а-а-а-ам, – пропела снизу из прихожей Кори. – Пицца приехала!
Дальше отступать было некуда. Пришло время предстать перед Марджори.
Марджори раздала всем газетные вырезки:
– Это всего несколько статей о том, что творится сейчас в Южной Африке, включая недавние неприятности в Фандербейлпарке. Но я думаю, Патриция все прекрасно резюмирует для нас в своем вступительном слове к дискуссии о книге Алана Пэйтона «Плачь, любимая страна».
Все повернулись и уставились на Патрицию, которая, ни жива ни мертва, сидела на огромном бело-розовом диване Марджори. Не зная о дизайне ее гостиной, Патриция, как назло, в этот день надела платье с цветочным принтом и была уверена, что все видят только ее голову и руки, парящие в воздухе сами по себе. Она жалела, что не может полностью втянуть их в свое платье и совсем скрыться из виду. Она ощутила, как ее душа медленно покинула тело и воспарила к потолку.
– Но прежде, чем мы начнем, – внезапно продолжила Марджори, и все головы вновь повернулись к ней, – давайте почтим минутой молчания память Алана Пэйтона. Его уход в начале этого года потряс весь литературный мир так же сильно, как он потряс и меня.
Мысли в голове Патриции заметались: писатель умер? Совсем недавно? В газетах об этом ничего не было. Что она могла сказать? Как он умер? Убит? Разорван дикими собаками? А может, инфаркт?
– Аминь, – закончила Марджори. – Патриция?
Душа Патриции решила, что она не дура, и отправилась в мир иной, оставляя телесную оболочку на растерзание заполнившим комнату женщинам. Среди них была Грейс Кавана, которая жила через два дома от Кэмпбеллов, при этом общались они с Патрицией лишь однажды, когда соседка, поднявшись на ее крыльцо, позвонила и спросила: «Простите за беспокойство, но вы живете здесь уже полгода, и я просто вынуждена поинтересоваться: вы намеренно придаете своему двору такой затрапезный вид?»
Слик Пейли не отводила от Патриции острого лисьего личика, крошечные глазки быстро-быстро мигали, ручка замерла над открытой записной книжкой. Луиза Гиббис откашлялась. Каффи Уильямс достала бумажный платочек и медленно высморкалась. Взгляд Сейди Фанч, наклонившейся вперед и покусывающей сырную соломинку, отражал скуку. Единственной, кто не смотрел на Патрицию, была Китти Скраггс. Ее глаза были устремлены на бутылку вина, что красовалась посередине кофейного столика и которую никто не осмеливался открыть.
– Ну… – неуверенно начала Патриция. – Разве есть среди вас кто-то, кому не понравился роман «Плачь, любимая страна»?..
Сейди, Слик и Каффи одновременно кивнули. Патриция взглянула на часы – семь секунд от ее выступления прошло. Она чувствовала, как медленно идет время. Она затянула паузу, тщетно надеясь, что кто-нибудь вмешается и что-нибудь скажет, но тишина лишь заставила Марджори еще раз повторить:
– Патриция?
– Так печально, что смерть унесла Алана Пэйтона во цвете лет и он не написал еще больше таких же прекрасных романов, как «Плачь, любимая страна», – проговорила Патриция, ощущая, как слова сами собой льются из ее рта, подбадриваемые кивками слушательниц. – Так как эта книга рассказывает нам о таких современных, актуальных событиях, подобных тому ужасу, что происходит прямо сейчас в Фаре… Фрайе… в Южной Африке.
Кивки слушательниц стали более энергичными. Патриция почувствовала, как ее душа возвращается в тело. Она уселась поудобнее и продолжила:
– Я хотела рассказать вам все о жизни Алана Пэйтона. И почему он написал эту книгу, но все это не отразит глубину этой истории, того, как сильно она тронула меня, как, читая ее, я ощутила неудержимый гнев, что рвался из моей груди. Эта книга, которую понимаешь сердцем – не разумом. Кто-нибудь еще почувствовал нечто подобное?
Все в гостиной согласно закивали.
– Точно так, – поддакнула Слик Пейли. – Точно так.
– Я так горячо сочувствую Южной Африке. – Патриция внезапно вспомнила, что муж Мэри Брэсингтон – банкир, а муж Джоани Витер занимается чем-то на фондовом рынке, следовательно, оба они могли быть инвесторами предприятий Южной Африки. – Но я знаю, что этот вопрос можно рассмотреть с разных сторон, поэтому мне интересно, может, кто-нибудь хочет высказать другую точку зрения? Это будет совершенно в духе романа мистера Пэйтона – поговорить о нем, а не выслушивать лишь мой долгий монолог.
Все активно закивали. Душа окончательно обосновалась в теле Патриции. Она сделала это. Она жива. Марджори прочистила горло.
– Патриция, как ты думаешь, могла бы книга поведать нам что-то об идеях Нельсона Манделы?
– Он явно вдохновил автора на ее создание. Его дух довлеет над всем произведением, хотя здесь он лишь мимолетно упомянут.
– Не думаю, что это так, – сказала Марджори, и Слик тут же перестала кивать. – Где вы видели упоминание о нем? На какой странице?
Душа Патриции вновь начала свое медленное воспарение к небесам. «Прощай, – сказала она. – Прощай, Патриция. Теперь ты сама по себе…»
– Его дух свободы?.. – пролепетала Патриция. – Он витает над каждой страницей?..
– Когда писалась эта книга, Нельсон Мандела был всего лишь студентом юридического факультета и новичком в рядах АНК. Я не уверена, что его дух мог появиться где-либо в этой книге, не говоря уже о каждой странице.
Марджори чуть не просверлила в Патриции дыру ледяными буравчиками своих глаз.
– Ну… – прохрипела Патриция, к этому моменту она была уже мертва, и чувство смерти вызывало у нее сильную сухость во рту. – Его намерения… Мы можем почувствовать это по структуре. Этой книги. Которую прочитали.
– Патриция, – спросила Марджори. – Ты ведь не читала книгу, не так ли?
Время остановилось. Никто не двигался. Патриции хотелось солгать, но годы воспитания заставляли ее оставаться леди.
– Совсем немного.
Марджори испустила душераздирающий вздох, который, казалось, длился целую вечность.
– Где же ты остановилась? – наконец спросила она.
– На первой странице… – пролепетала Патриция и начала торопливо оправдываться: – Простите, я знаю, что подвела вас, но оказалось, что у няни мононуклеоз, мама Картера остановилась у нас в гаражной комнате, а из-под сиденья унитаза выползла змея, и вообще все в этом месяце шло наперекосяк. Я действительно не знаю, что и сказать, кроме как то, что очень и очень извиняюсь.
Все вокруг начала окутывать тьма. В правом ухе раздался пронзительный звук.
– Что ж, – сказала Марджори. – Ты единственная, кто оказался в проигрыше, лишив себя возможности ознакомиться с, пожалуй, одной из самых прекрасных книг мировой литературы. И ты лишила всех нас удовольствия выслушать твое мнение по поводу прочитанного. Но что сделано, то сделано. Кто-нибудь другой хочет вести сегодняшнюю дискуссию? – Сейди Фанч, как черепаха, спряталась в свое платье от Лоры Эшли, Нэнси Фокс принялась трясти головой еще до того, как Марджори закончила свой вопрос, а Каффи Уильямс застыла, словно беспомощный зверек под взглядом грозного хищника. – Кто-нибудь вообще читал книгу этого месяца?
Тишина.
– Поверить не могу, – проговорила Марджори. – Одиннадцать месяцев назад мы с вами договорились читать великие книги Западного мира, и теперь, менее чем через год, мы приходим к такому результату. Вы меня глубоко разочаровали. Я думала, что все мы хотим стать лучше, вывести наши мысли и желания за пределы Маунт-Плезант. Мужчины говорят: «Не слишком умно со стороны женщины быть умной», они смеются над нами, они считают, что в жизни нас не интересует ничего, кроме нашей прически. Единственные книги, что они оставляют нам, – поваренные, потому что, по их мнению, мы глупы, легкомысленны и ни на что другое не способны. И вы только что доказали, что они правы.
Она остановилась, чтобы перевести дыхание. Патриция заметила капельки пота, выступившие у нее над бровями. Марджори продолжила:
– Я настоятельно советую вам разойтись по домам и хорошенько подумать, хотите ли вы присоединиться к нам в следующем месяце, чтобы почитать «Джуда Незаметного» Томаса Харди и…
Грейс Кавана встала и перекинула ремешок сумочки через плечо.
– Грейс?.. – удивилась Марджори. – Ты уходишь?
– Я только что вспомнила о встрече. Совершенно выскочило из головы.
– Ну, – осеклась Марджори, ее благородный порыв был сбит. – Не смею тебя задерживать.
– Я об этом и мечтать не могла.
И с этими словами высокая, элегантная, рано поседевшая Грейс выскользнула из комнаты.
Потеряв путеводную нить, собрание затихло. Марджори удалилась на кухню, сопровождаемая сочувствиями Сейди Фанч. Обескураженные дамы скучковались вокруг кофейного столика, тихо перешептываясь. Патриция затаилась на своем месте и, когда никто уже не смотрел в ее сторону, покинула гостиную.
Пересекая двор перед домом, она услышала нечто похожее на «эй!», остановилась и огляделась в поисках источника звука.
– Э-эй! – повторила Китти Скраггс, которая притаилась за рядом припаркованных на подъездной аллее автомобилей. Над ее головой витало голубое облачко дыма, меж пальцев была зажата тонкая длинная сигарета. Рядом курила Мэриэллен Как-ее-там. Свободной рукой Китти помахала Патриции.
Патриция знала, что Мэриэллен – янки из Массачусетса, называющая себя феминисткой. Сама Китти была одной из тех крупных женщин, что предпочитают грубую пластиковую бижутерию и одежду, из милосердия называемую прочими представительницами прекрасного пола «эксцентричной», – мешковатые свитеры с аляповатыми рисунками. Патриция подозревала, что водить знакомство с подобными женщинами было первым шагом на скользком пути, который мог закончиться тем, что она на Рождество нацепит на себя плюшевые оленьи рога или будет приставать к людям у торгового центра «Цитадель» с просьбами подписать какую-нибудь петицию, поэтому она приблизилась к курящим с явной опаской.
– Мне понравилось то, что ты сегодня сделала, – сказала Китти.
– Мне следовало найти время, чтобы прочитать эту книгу.
– Зачем? Она жутко скучная. Я смогла кое-как прочитать лишь первую главу.
– Мне нужно написать Марджори записку. Извиниться.
Мэриэллен прищурилась сквозь дым, присосалась к своей сигарете и выдохнула:
– Марджори получила то, что заслужила.
– Послушай. – Китти повернулась спиной к дому на случай, если Марджори наблюдает в окно и умеет читать по губам. – В следующем месяце у меня соберется небольшая компания, чтобы поговорить об одной книжке, там будет и Мэриэллен.
– Я не думаю, что у меня найдется достаточно времени, чтобы посещать два книжных клуба, – сказала Патриция.
– Поверь, после того, что сегодня произошло, с клубом Марджори покончено.
– И какую книгу вы читаете? – спросила Патриция в поисках повода сказать «нет».
Китти засунула руку в джинсовую сумку, что висела у нее на плече, и достала дешевую книжонку в бумажном переплете, из тех, что продаются в аптеках.
– «Свидетельство любви: Истинная история страсти и смерти в пригороде», – показала она обложку.
Патриция была ошеломлена. Это была одна из низкосортных вещиц о реальных криминальных историях, и было совершенно очевидно, что Китти читала ее. Но разве можно сказать человеку, что у него дрянной вкус, даже если так оно и есть?
– Не совсем уверена, что это мне интересно, – пролепетала Патриция.
– Это про двух женщин, что были лучшими подругами, а потом порубили друг дружку топорами. И не притворяйся, что не хочешь узнать, почему это произошло.
– Джуд незаметен не просто так, – проворчала Мэриэллен.
– А вас только двое?
Сзади прозвучал писклявый, словно свисток, голосок.
– Всем привет! – Это была Слик Пейли. – О чем это вы тут болтаете?

Глава 2

Где-то в недрах коридоров Академии Албемарл прозвенел последний звонок, двойные двери раскрылись и извергли наружу толпу малышей, накрепко пристегнутых к пухлым, искривляющим позвоночник ранцам. Они, словно пожилые гномы, ковыляли к стоянке автомобилей, согнувшись в три погибели под тяжестью пособий, блокнотов на кольцах и учебников по обществознанию. Патриция увидела дочь и посигналила. Та радостно побежала к машине, смешно подпрыгивая на ходу, и от умиления у Патриции защемило сердце. Девочка плюхнулась на пассажирское сиденье, перекинув рюкзак с книгами себе на колени.
– Ремень, – напомнила Патриция, и Кори щелкнула замком.
– Почему ты заехала за мной сегодня? – спросила она.
– Подумала, что можно заскочить в обувной магазин и посмотреть бутсы. Разве ты не говорила, что тебе нужны новые? Потом я не прочь заглянуть в «Самый лучший йогурт».
Лицо ее дочери засветилось. И пока они ехали через мост Уэст-Эшли, Кори рассуждала о принципиальной разнице между бутсами, что купили другие девочки, и доказывала, что ей нужны именно с крепкими шипами, чтобы играть на жестком покрытии, а не те, в которых играют на мягком; и без разницы, что они в основном бегают на траве, бутсы с крепкими шипами позволяют бегать быстрее. Когда она на секунду остановилась, чтобы перевести дыхание, Патриция быстро проговорила:
– Я слышала, что произошло во время перемены.
Взгляд Кори тотчас потух, как будто ее выключили изнутри, и Патриция немедленно пожалела о том, что затронула эту тему, но она обязательно должна была что-то сказать – не это ли является основной задачей всех матерей?
– Не знаю, почему Челси стянула с тебя перед всем классом штаны, – сказала она. – Но с ее стороны это было отвратительно. Я обязательно позвоню ее матери, когда мы вернемся.
– Нет! – воскликнула Кори. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Ведь ничего особенного не произошло. Подумаешь! Пожалуйста, мама!
Родная мать Патриции никогда ни в чем не вставала на ее сторону, и Патриция хотела, чтобы Кори поняла: это не было наказанием, это было то, что следовало сделать; но Кори отказалась идти в обувной магазин и пробормотала что-то насчет того, что ей вовсе не хочется замороженного йогурта, и Патриция с горечью осознала, что, пытаясь быть хорошей матерью, каким-то образом превратилась в злую ведьму Бастинду. Поворачивая на подъездную дорожку к дому, она мертвой хваткой сжала руль, так как заметила белый «кадиллак» размером с небольшую лодку, загораживающий путь, и Китти Скраггс, стоящую на ступеньках крыльца, – вот уж кого она меньше всего хотела сейчас видеть.
– При-и-ивет! – пропела Китти, и от этого голоса у Патриции тут же свело зубы.
– Кори, это миссис Скраггс, – проговорила Патриция, натужно улыбаясь.
– Приятно познакомиться, – пробормотала Кори.
– Ты – Кори? – переспросила Китти. – Слышала, что малышка Донны Фелпс сделала с тобой сегодня в школе.
Кори стояла, низко опустив голову, волосы падали ей на лицо. Патриции хотелось сказать Китти, что она делает только хуже.
– В следующий раз, если Челси Фелпс попробует выкинуть нечто подобное, – начала Китти, приближаясь к ним словно большой пароход, – громко-громко, во всю мощь своих легких, прокричи: «Челси Фелпс в прошлом месяце ночевала у Мерит Скраггс, обоссала свой спальный мешок и свалила все на собаку!»
Патриция не могла поверить своим ушам. Она никогда не позволяла себе говорить что-либо подобное о чужих детях. Она повернулась к Кори сказать, чтобы она не слушала, но увидела, что та, широко распахнув глаза и открыв рот, в восхищении смотрит на Китти.
– Правда? – прошептала ее дочь.
– А еще она пукнула за столом и попыталась все свалить на моего четырехлетнего сына.
Остолбенев от услышанного, Патриция в первые минуты не знала, что и сказать, и тут Кори принялась хихикать. Она так смеялась, что не смогла более стоять на ногах и опустилась на ступени крыльца, начав икать.
– Пойди в дом и поздоровайся с бабушкой, – сказала Патриция, внезапно почувствовав сильную благодарность к Китти.
– Они так непредсказуемы в этом возрасте. – Китти проводила Кори глазами.
– Да уж, это так.
– Этакие маленькие бомбочки, которые надо запрятать в мешок и выпустить, только когда им стукнет восемнадцать. Держи, я привезла тебе это.
Китти протянула Патриции новенький экземпляр «Свидетельств о любви» в блестящей обложке.
– Я знаю, ты думаешь, что это макулатура. Но здесь есть всё: страсть, любовь, ненависть, жестокость, восторг и азарт. Это как Томас Харди, но только в мягкой обложке и с восемью страницами фотографий в середине.
– Ну, не знаю, – сказала Патриция. – У меня не так много времени…
Но Китти уже ретировалась к своей машине. Патриция решила, что этот мистический роман должен быть назван: «Патриция Кэмпбелл, или Неспособность сказать „Нет“».
К собственному изумлению, она проглотила книгу за три дня.
Патриция чуть было не пропустила собрание. Перед самым ее уходом Кори умылась лимонным соком, чтобы избавиться от веснушек, и, конечно, он попал ей в глаза. С диким визгом она влетела в прихожую и стукнулась лицом о ручку двери. Патриция промыла глаза дочери водой, положила пакет замороженного горошка на набухающую шишку и сказала, что в таком возрасте у нее тоже было много веснушек, наверное, даже больше, чем у Кори сейчас, потом усадила дочь вместе с Мисс Мэри смотреть «Шоу Косби». Выехать нужно было десять минут назад.
Китти жила на ферме Сиви, куске земли в две сотни акров, отрезанном от плантации Бун-холл, который давным-давно был передан в качестве свадебного подарка какому-то лорду-собственнику, а потом, в силу каких-то семейных неурядиц или неправильно принятых решений, участок унаследовала свекровь Киттиной свекрови, и, когда эта достопочтимая леди со всей присущей ей элегантностью отошла в мир иной, она оставила землю своему горячо любимому внуку Хорсу, мужу Китти.
Далеко в глуши, среди залитых водой рисовых полей и дремучего хвойного леса, окруженный развалинами хозяйственных построек, обитателями которых в настоящее время были лишь змеи, стоял на редкость уродливый старый особняк, покрашенный в шоколадный цвет, с просевшими крылечками у каждой стены и гниющими колоннами, с енотами на чердаке и опоссумами в стенах. «Тем не менее, – подумала Патриция, – это один из тех величественных домов, пусть и находится он в полном упадке, которыми владели самые уважаемые семьи Чарлстона».
Сейчас она стояла перед массивной двойной дверью на расползающемся, поросшем травой переднем крыльце и давила на кнопку звонка. Ничего не происходило. Она надавила еще раз.
– Патриция!
Патриция огляделась, затем посмотрела вверх. Китти выглядывала из окна второго этажа и махала рукой.
– Иди за угол, к боковому крыльцу, – крикнула она. – Нам, похоже, никогда не отыскать ключ от этой чертовой двери.
Она встретила Патрицию у входа на кухню.
– Заходи. И не обращай внимания на кота.
Патриция не увидела нигде никакого кота, но она увидела то, что поразило ее до глубины души: кухня Китти выглядела катастрофически. Повсюду, на всех горизонтальных поверхностях, были разложены и разбросаны коробки из-под пиццы, книги, остатки фастфуда и купальные принадлежности. Со стульев свисали обложки журнала «Жизнь на Юге», а на столе красовались части разобранного мотора. По сравнению с этой кухня Патриции выглядела картинкой из модного журнала.
– Вот так выглядит жизнь с пятью детьми, – бросила ей через плечо хозяйка дома. – Будь умницей, Патриция, остановись на двух.
Нижний холл напоминал об «Унесенных ветром», разве что устремившаяся вверх лестница и дубовый паркет прятались под оползнем из скрипичных футляров, скрученных в клубки спортивных носков, беличьих чучел, летающих тарелок фрисби с эффектом свечения в темноте, корешков от парковочных талонов, разборных пюпитров, футбольных мячей, клюшек для лякросса, подставки для зонтиков, полной бейсбольных бит, и мертвого пятифутового каучукового дерева, засунутого в кашпо из отрезанной слоновьей ступни.
Китти уверенно прокладывала себе путь через весь этот бардак. Наконец она привела Патрицию в комнату, где на краю дивана, заваленного, наверное, пятью сотнями разнообразных подушек, уже ютились Слик Пейли и Мэриэллен Как-Там-Ее-Фамилия. Напротив них с безукоризненно прямой спиной на стульчике для пианино восседала Грейс Кавана. Самого пианино Патриция нигде не увидела.
– Отлично, – сказала Китти, разливая по кружкам вино из кувшина. – Давайте потолкуем о кровавом убийстве топорами.
– А не надо ли нам сначала придумать название? – подала голос Слик. – И составить список книг на год?
– Это не клуб любителей книг, – заявила Грейс.
– Что ты имеешь в виду, говоря «это не клуб любителей книг»? – не поняла Мэриэллен.
– Мы просто собираемся вместе, чтобы поговорить о романе в мягкой обложке, который нам всем довелось прочитать. И это вовсе не настоящая книга.
– Чем бы это ни было, Грейс, – сказала Китти, вручая всем по кружке с вином, – в этом доме живут пятеро детей, и еще восемь лет до того, как старший из них покинет эти стены. Если сегодня вечером у меня не состоится нормальный взрослый разговор, я свихнусь.
– Да, да, да, – подала голос Мэриэллен. – Три девицы: семь, пять и четыре.
– Четыре – такой милый возраст, – просюсюкала Слик.
– Да? – прищурилась Мэриэллен.
– Так мы – клуб или не клуб? – спросила Патриция. Ей нравилось знать наверняка.
– Да какая разница, клуб мы или не клуб? Лично мне наплевать, – сказала хозяйка. – Единственное, что мне хочется знать, так это за каким чертом Бетти Гор пришла к своей лучшей подруге Кэнди Монтгомери с топором и сама оказалась порубленной на куски.
Патриция посмотрела на других дам, желая узнать, что они думают по этому поводу. Мэриэллен в выцветших голубых джинсах, с перетянутыми резинкой волосами и хриплым голосом янки; крохотная Слик, которую остренькие зубки и глазки-бусинки делали похожей на энергичную мышку; Китти со взлохмаченными, как у медведицы, только пробудившейся после зимней спячки, волосами, в джинсовой блузе с разбросанными по переду нотами из золотистых блесток, прихлебывающая вино из кружки; и, наконец, Грейс с пышным бантом у горла, прямо и неподвижно сидящая на своей табуретке с аккуратно сложенными на коленях руками и медленно, словно сова, моргающая глазами из-за стекол очков в крупной оправе.
Все эти женщины так сильно отличаются от Патриции. Это совсем не ее мир.
– Думаю, – произнесла Грейс таким голосом, что все непроизвольно выпрямились, – все это свидетельствует о поразительном отсутствии планирования со стороны Бетти. Если ты собираешься убить свою лучшую подругу топором, то надо хорошенько понимать, что ты делаешь.
Так начался разговор, и Патриция, сама не заметив как, присоединилась к нему. Двумя часами позже, когда они уже шли к своим машинам, разговор все еще продолжался.
В следующем месяце они прочитали «Убийства в Мичигане: царство ужаса потрошителя из Ипсиланти», затем «Смерть в Ханаане: классический случай противостояния добра и зла в небольшом городке Новой Англии», за которой последовала «Горькая кровь: правдивая история о южной фамильной гордости, безумии и множественных убийствах» – все эти книги рекомендовала Китти.
Книги на следующий год они выбирали все вместе, и, когда выцветшие черно-белые фотографии с мест преступления и поминутно расписанные события трагических ночей стали потихоньку перепутываться в памяти, Грейс выступила с предложением несколько разнообразить круг чтения, чередуя документальные рассказы о преступлениях с художественными произведениями. Так, в одном месяце они обсудили «Молчание ягнят», а в следующем – «Похороненные мечты: в голове у Джона Уэйна Гейси». Прочитали «Хиллсайдских душителей» Дарси, а затем «Тита Андроника» Уильяма Шекспира, где мать накормили пирогом, в который запекли ее детей. («Проблема в том, – заметила Грейс, – что пироги надо было выпечь очень большие, иначе два ребенка туда бы не поместились, даже в виде фарша».)
Патриция полюбила эти встречи. Она спрашивала Картера, не хочет ли он почитать вместе с ней, но он ответил, что ему и на работе хватает чокнутых пациентов и меньше всего, придя домой, он хотел бы развлекаться книгами о психопатах. Патриция не стала спорить. Их «не-то-чтобы-клуб» со всеми этими душителями, отравителями, наемными убийцами и ангелами смерти позволил ей по-новому взглянуть на жизнь.
Они с Картером переехали в Олд-Вилладж в прошлом году. Им хотелось жить на просторе, в каком-нибудь тихом и, самое главное, безопасном месте. Чтобы рядом были не просто соседи, а единомышленники, а дом стал воплощением семейных ценностей. В месте, защищенном от хаоса и скоротечных перемен внешнего мира. В месте, где дети могли бы целый день гулять на улице без присмотра, пока их не позовут к ужину.
Олд-Вилладж находился на дальнем от центра Чарлстона берегу реки Купер, в окрестностях Маунт-Плезант, но если Чарлстон был слишком торжественным и утонченным, а Маунт-Плезант – его точной, только деревенской, копией, то Олд-Вилладж был образом жизни. По крайней мере, люди, что жили здесь, верили в это. И Картеру пришлось долго и упорно трудиться, прежде чем они смогли позволить себе не просто дом, а образ жизни.
Эта жизнь включала в себя аллею старых дубов и элегантные домики, что расположились между бульваром Коулмана и Чарлстонской гаванью. Здесь все еще махали вслед проезжающим автомобилям, которые двигались со скоростью не более двадцати пяти миль в час.
Это было место, где Картер учил Кори и Блю ловить крабов с причала. Они опускали в мрачные воды гавани сырые куриные шеи, привязанные к леске, и, быстро подводя сачок, вытаскивали крабов с маленькими злобными глазками. Картер водил детей ловить ночью креветок при мерцающем свете коулманского фонаря. Они ходили на традиционные Устричные пикники и в воскресную школу и посещали свадебные банкеты в Альгамбра-холле и похороны в бюро Штура. Рождество они встречали в кругу жителей квартала на Пьератес-Круз, а в канун Нового года было принято танцевать ламбаду в «Диких дюнах». Кори и Блю ходили в Академию Албемарл, что находилась на другой стороне гавани, дружили со своими одноклассниками, оставались у них ночевать, Патриция подвозила детей в школу и на ночные посиделки. Здесь двери всегда были открыты, а если ты покидал городок надолго, то все соседи знали, где лежит запасной ключ. Можно было целый день гулять, оставив окна в доме распахнутыми настежь, и худшее, что могло ждать тебя по возвращении, – соседский кот, мирно устроившийся спать на кухонном столе. Это было хорошее место, чтобы растить детей. Это было чудесное место, чтобы быть семьей. Тихое, приветливое, мирное и безопасное.
Но иногда Патриции хотелось перемен. Иногда ей не терпелось узнать, чего она сто́ит. Временами она вспоминала, что до того, как они с Картером поженились, она была медсестрой, и порой ей было интересно, смогла бы она сейчас раскрыть рану и зажать пальцами артерию или достанет ли у нее смелости вытащить рыболовный крючок, зацепившийся за веко ребенка. Иногда ей не хватало чувства опасности. И для этого у нее был литературный клуб.

Осенью девяносто первого года любимая бейсбольная команда Китти «Миннесота Твинс» вышла в Мировую серию. По такому поводу Хорсу Скраггсу пришлось спилить две сосны перед домом и известкой нарисовать уменьшенную копию бейсбольного поля, а члены «не-совсем-книжного-клуба» вместе с мужьями были приглашены поиграть в бейсбол.
– Все, послушайте, – сказала Слик на последнем собрании перед игрой. – Мне нужно вам кое в чем признаться…
– Бог мой! – Мэриэллен закатила глаза. – Начинается…
– Не говори о том, чего не знаешь, – перебила ее Слик. – Итак, послушайте. Мне не нравится просить людей брать грех на душу…
– Если бейсбол – грех, я провалюсь в ад, – засмеялась Китти.
– Мой муж… как бы это сказать… – продолжила Слик, не обращая внимания на Китти. – Лиланд… он никогда бы не понял, почему мы читаем такую жуть… в нашем клубе.
– Это не клуб, – как обычно, поправила ее Грейс.
– …и я не хотела волновать его. – Слик проигнорировала и ее. – Поэтому я сказала ему, что на встречах мы занимаемся изучением Библии.
На пятнадцать долгих секунд воцарилась полная тишина. Наконец Мэриэллен медленно проговорила:
– Ты сказала мужу, что мы здесь читаем Библию?
– Долгие годы я изучала Библию, – жалобно проговорила Слик, – и мне нужна была хоть какая-то компенсация…
Все опять надолго замолчали, недоуменно переглядываясь, и вдруг неожиданно расхохотались.
– Я говорю совершенно серьезно, – обиделась Слик. – Он никогда не отпустил бы меня, если бы знал, чем мы тут на самом деле занимаемся.
Они поняли, что она не шутит.
– Слик, – торжественно проговорила Китти. – Я обещаю тебе, что в субботу каждый из нас отдаст должное слову Божию.
И в субботу они постарались.
Мужья, обросшие воскресной щетиной, в рубашках поло с логотипами Университета Северной Каролины, заправленных в свежевыстиранные джинсовые шорты, о чем-то переговаривались на переднем дворе Китти, шутили, жали друг другу руки. Хозяйка разбила всех на команды, безжалостно разлучив пары, а Патриция настояла на том, чтобы Кори тоже включили в игру.
– Все остальные дети плавают, – ответила Китти.
– А она предпочла бы поиграть.
– Я не собираюсь подавать в полруки только потому, что она ребенок.
– Она справится, – уверила Патриция Китти.
Та прекрасно знала свое дело и с места питчера посылала поистине смертоносные фастболы. Кори видела, как хозяйка выбила из игры Слик и Эда, мужа Мэриэллен.
– Мама, а если я промахнусь? – спросила Патрицию дочь, когда подошла ее очередь.
– Просто сделай все, что ты можешь.
– А если я разобью ей окно?
– Тогда на обратном пути я куплю тебе замороженный йогурт, – пообещала Патриция.
Но когда Кори встала на домашнюю базу, на ее мать нахлынула волна беспокойства. Девочке было неудобно держать биту, ее конец постоянно болтался в воздухе. Ноги Кори выглядели слишком тонкими, а руки слишком слабыми. Она всего лишь ребенок. Патриция уже приготовилась утешать дочь и сказать, что она сделала все, что могла. Китти бросила на Патрицию извиняющийся взгляд, отвела правую руку далеко за спину и, хорошенько прицелившись, с громким выкриком послала фастбол прямо в Кори.
Раздался треск, мяч изменил направление, полетел по длинной дуге прямо к особняку Скраггсов, застучал по крыше и, упав с противоположной стороны, скрылся где-то в густых зарослях. Все, включая саму Кори, замерли и молча наблюдали за траекторией его движения.
– Давай, Кори! – разорвал тишину вопль Патриции. – Беги!
Кори обежала все базы. В итоге игру со счетом шесть-четыре выиграла ее команда, и все очки были заработаны, когда девочка брала в руки биту.

Полгода спустя стало ясно, что Мисс Мэри больше не может жить одна. Картер и два его старших брата договорились брать ее к себе по очереди, по четыре месяца из года на каждого, и Картеру, как самому младшему, предстояло сделать это первым.
За день до того, как она должна была переехать, раздался звонок и ее второй сын, Сэнди, сообщил, что его дети слишком юны, чтобы находиться рядом с бабушкой, когда она в таком состоянии, и что, кроме того, ему бы хотелось, чтобы они запомнили ее молодой и здоровой, а не такой, какой она стала.
Картер позвонил их старшему брату, Бобби, но он сказал: «Мама не сможет жить здесь, в Вирджинии. Здесь для нее слишком холодно».
Братья обменялись несколькими весьма крепкими выражениями, затем Картер, сидя на краешке кровати, с силой опустил на кнопку «отбой» мобильного телефона большой палец и долго держал его там, прежде чем сказать:
– Мама остается.
– На сколько? – спросила Патриция.
– Навсегда.
– Но, Картер…
– А что ты хочешь, Пэтти? Чтобы я выкинул ее на улицу? Ты же знаешь, я не могу сдать ее в дом престарелых.
Сердце Патриции немедленно смягчилось. Отец Картера умер рано, когда тот был еще совсем маленьким, и мать одна растила младшего сына. Сэнди был на восемь лет старше и вскоре оставил родительский дом, а Бобби уже давно не жил с ними, так что Картер и его мать выпутывались сами, как могли. Жертвенность Мисс Мэри стала семейной легендой.
– Ты прав. У нас ведь есть гаражная комната. Мы справимся.
Действительно удачно, что кто-то из прежних владельцев дома переоборудовал гараж и на первом этаже появилась еще одна просторная комната с отдельным санузлом.
– Спасибо, – сказал муж после долгой паузы, и в его голосе прозвучала такая искренняя благодарность, что Патриции тут же стало ясно, что они приняли правильное решение.
Но Кори перешла в среднюю школу, Блю никак не мог сосредоточиться на математике, и ему, хотя он был только в четвертом классе, требовался репетитор, а мать Картера не всегда могла сказать, чего она хочет, и с каждым днем ей становилось все хуже.
Вскоре стало ясно, что Мисс Мэри страдает расстройством личности, которое постепенно усугубляется. Когда-то она хлопотала над своими внуками и души в них не чаяла, теперь же, когда однажды Блю случайно перевернул ее кружку с пахтой, так сильно ущипнула его за руку, что остался большой почти черный синяк. В другой раз свекровь пнула Патрицию по голени, когда узнала, что на ужин не приготовили печень. И постоянно требовала отвезти себя на автобусную станцию. После ряда несчастных случаев Патриция поняла, что оставлять свекровь дома одну нельзя.
Однажды днем, когда Мисс Мэри уже успела перевернуть на пол тарелку с хлопьями и молоком и забить рулоном туалетной бумаги унитаз в своей комнате, к дому Патриции подъехала Грейс.
– Хотела пригласить тебя на заключительный вечер фестиваля Сполето. У меня есть билеты для тебя, Китти, Мэриэллен и Слик. Я подумала, что неплохо было бы нам всем вместе выбраться на какое-нибудь культурное мероприятие.
Патриции ужасно хотелось пойти. Закрытие фестиваля Сполето проходило на открытом воздухе в Миддлтон-плейс. Можно было расстелить на холме одеяло и устроить пикник с видом на озеро, пока симфонический оркестр Чарлстона играет классическую музыку. Заканчивался вечер большим красочным фейерверком. Но тут где-то внутри дома жалобно заскулил Пёстрик и грязно выругалась Мисс Мэри.
– Я не могу.
– Тебе нужна помощь? – спросила Грейс.
Внезапно, сама того от себя не ожидая, Патриция рассказала приятельнице все: как ее пугает то, что Мисс Мэри живет с ними, как тяжело всякий раз садиться с детьми обедать, какое давление это все оказывает на нее и мужа.
– Но я не хочу жаловаться, – закончила она. – В конце концов, она так много сделала для Картера.
Грейс заметила, что очень сожалеет, что Патриции придется пропустить Сполето, и ушла. Патриция тут же разозлилась на себя.
На следующий день после обеда на подъездную дорожку ее дома вывернул грузовой пикап с мальчишками Скраггс на заднем сиденье. В кузове перестукивались биотуалет, ходунки, умывальник, горшки, набор больших пластиковых столовых приборов и коробки с небьющимися тарелками. С водительского сиденья выбралась Китти.
– Когда мать Хорса жила с нами, нам было необходимо все это барахло, – пояснила она. – Завтра привезу еще больничную кровать, надо собрать побольше мужской силы, чтобы вывезти ее и установить.
Патриция предположила, что Грейс позвонила Китти и рассказала ей обо всем. Не успела она набрать телефонный номер приятельницы, чтобы поблагодарить, как раздался звонок в дверь. На крыльце стояла невысокая чернокожая женщина, пухленькая, с ясным внимательном взглядом и старомодной укладкой, напоминающей шлем. На незнакомке были широкие белые брюки, а из-под сиреневого кардигана выглядывала белая туника медицинской сестры.
– Миссис Кавана сказала, что, возможно, вам понадобится моя помощь, – произнесла она. – Мое имя Урсула Грин, и я присматриваю за пожилыми.
– Это очень мило с вашей стороны, – начала Патриция, – но…
– Без дополнительной платы я иногда могу присмотреть и за детьми, – сказала миссис Грин. – Я не детская няня, но миссис Кавана сказала, что вам необходимо время от времени выходить из дому. Я беру одиннадцать долларов в час днем и тринадцать ночью. Могу иногда приготовить еду для детей, но мне бы не хотелось, чтобы это стало моей обязанностью.
Плата, которую запросила миссис Грин, была значительно ниже, чем думала Патриция, но ей до сих пор не верилось, что кто-нибудь захочет иметь дело с Мисс Мэри.
– Прежде чем вы примете решение, разрешите представить вас моей свекрови.
Они прошли на веранду, где Мисс Мэри смотрела телевизор. Той явно не понравилось их вторжение.
– Кто это? – нахмурившись, резко спросила она.
– Это миссис Грин, – ответила Патриция. – Миссис Грин, я хотела бы познакомить…
– Что она тут делает? – прервала ее Мисс Мэри.
– Я пришла, чтобы причесать вам волосы и сделать маникюр. – Миссис Грин перехватила инициативу в разговоре. – А позже приготовить вам что-нибудь поесть.
– Почему эта  не может сделать все это? – спросила Мисс Мэри, тыча скрюченным пальцем в Патрицию.
– Потому что этой  вы уже достаточно потрепали нервы. И если в самое ближайшее время не дать ей отдохнуть, то, боюсь, она просто-напросто сбросит вас с крыши.
Минуту Мисс Мэри размышляла, потом сказала:
– Никто не скинет меня ни с какой крыши.
– Продолжайте в том же духе, – сказала сиделка. – И я, возможно, помогу ей.
Три недели спустя Патриция сидела на зеленом клетчатом пледе в Миддлтон-плейс, наслаждаясь
«Музыкой для королевского фейерверка» Генделя в исполнении симфонического оркестра Чарлстона. В небе над ее головой, словно волшебный зеленый одуванчик, расцвел первый огонек. Фейерверки всегда трогали Патрицию до слез. Их правильная установка отнимала столько сил и времени, а они так быстро взлетали и сгорали, успевая порадовать лишь совсем небольшое количество людей.
При свете загорающихся в небе огней Патриция смотрела на женщин, которые окружали ее: Грейс сидела на складном стуле и, прикрыв глаза, слушала музыку; Китти, лежа на спине, спала, в ее руке опасно кренился пластиковый стаканчик с остатками вина; Мэриэллен в джинсовом комбинезоне сидела на пледе, вытянув ноги, и, казалось, больше всех наслаждалась сегодняшним вечером; Слик была сосредоточена, она подогнула ноги под себя и наклонила набок голову, слушая музыку так, как будто выполняла домашнее задание.
Патриция внезапно осознала, что в течение четырех лет она встречалась с этими женщинами каждый месяц. Она говорила с ними о своем браке и своих детях, вместе с ними грустила и смеялась, спорила с ними, видела, как они плачут. И где-то на этом пути, среди всех этих зарезанных студенток, пропавших детей, шокирующих секретов небольших городков и правдивых отчетов обо всех этих вопиющих событиях, навсегда изменивших Америку, она поняла две вещи: подобное может случиться с каждым, и, если мужья когда-нибудь застрахуют их жизни на кругленькую сумму, надо будет бить тревогу.

Helter skelter
Май 1993 года

Глава 3

– Если я не смогу заставить Блю садиться с нами за стол, когда там мама Картера, – поделилась Патриция с членами своего «не-книжного-клуба», – Кори тоже перестанет выходить к ужину. Она и так весьма разборчива в плане еды. Я обеспокоена тем, что это подростковые штучки.
– Так скоро? – удивилась Китти.
– Ей уже четырнадцать.
– Подростки – это не про цифры, – вздохнула Мэриэллен. – Это тот возраст, когда они перестают тебе нравиться.
– Тебе не нравятся твои девочки? – спросила Патриция.
– Никому не нравятся собственные дети, – пожала плечами Мэриэллен. – Мы любим их до смерти, но они нам не нравятся.
– Мои дети просто божеское благословение, – сказала Слик.
– Вернись на землю, Слик. – Китти вгрызлась в сырную соломку так, что крошки посыпались ей на колени. Недолго думая, она стряхнула их на ковер Грейс.
Патриция заметила, как их хозяйка вздрогнула.
– Никто не говорит, что ты не обожаешь своих детей, Слик, – сказала она. – Я люблю Бена-младшего, но я буду счастлива, когда он уедет в колледж и в этом доме наконец-то настанет покой.
– Думаю, что они капризничают во время еды из-за того, что видят в разных журналах, – поделилась Слик. – Можете себе представить, они называют это «героиновый шик». Я, например, вырезаю из журналов всю рекламу, прежде чем дать их Грир.
– Шутишь? – недоверчиво спросила Мэриэллен.
– И как ты находишь на это время? – удивилась Китти, разламывая соломку надвое, отчего еще больше крошек посыпалось на ковер.
Грейс больше не смогла этого выносить и протянула Китти тарелку.
– Спасибо, не надо, – отмахнулась Китти. – Мне и так хорошо.
Безымянный не-совсем-клуб заседал в гостиной Грейс с ее пушистыми коврами и умиротворяющим светом ламп. Над камином висела гравюра Одюбона в рамке, прекрасно гармонируя с бледными колониальными цветами комнаты – серо-персиковым и пепельно-белым, темная поверхность пианино мрачно мерцала в углу. Все в этом доме было безукоризненно. Каждый раннеамериканский виндзорский стул, каждый столик из каштанового дерева, каждая китайская фарфоровая лампа – все в комнате выглядело так, как будто всегда тут и находилось, а дом был попросту выстроен вокруг.
– Подростки утомительны, – сказала Китти. – И от этого только хуже. Завтрак, стирка, уборка, обед, уроки. И все одно и то же, каждый день. Если что-то меняется, ну, хоть чуть-чуть, они орут как резаные. Честно, Патриция, расслабься. Оставь эти сражения с ветряными мельницами. Ничего особенного не произойдет, если дети оставят что-то на своей тарелке или если вдруг один раз у них не окажется чистого белья.
– А что, если как раз в этот день они попадут под машину? – спросила Грейс.
– Уверяю тебя, – усмехнулась Мэриэллен, – если Бен-младший попадет под машину, состояние его трусов будет волновать тебя меньше всего.
– Не обязательно, – сказала Грейс.
– А я замораживаю сэндвичи, – неожиданно выпалила Слик.
– Что ты делаешь? – переспросила Китти.
– Чтобы сэкономить время, – затараторила Слик. – Я готовлю сэндвичи для детей, по три на каждый день, пять раз в неделю, итого шестьдесят штук. Каждый первый понедельник месяца я делаю их все и кладу в морозилку. Каждое утро я достаю по одному и кладу в их пакеты. К обеду они как раз размораживаются.
– Надо будет попробовать, – задумчиво проговорила Патриция, думая, что это, должно быть, действительно фантастическая идея, но ее слов никто не услышал из-за громкого смеха Китти и Мэриэллен.
– Это экономит время, – упрямо повторила Слик, защищаясь.
– Нельзя замораживать сэндвичи, – сказала Китти. – Подумай, что происходит с их содержимым. А соус?
– Никто не жалуется.
– Потому что никто их не ест, – парировала Мэриэллен. – Они либо выбрасывают их в мусорку, либо продают каким-нибудь дурачкам. Спорим, что они не съели ни крошки из этих твоих фирменных обмороженных сэндвичей.
– Дети любят мои обеды. – Слик явно обиделась. – Они не стали бы мне врать.
– О, Патриция, у тебя новые серьги! – сказала Грейс, меняя тему разговора.
– Да. – Патриция повернулась так, чтобы свет из окна упал на ее новые сережки.
– И сколько же они стоят? – спросила Слик, и все несколько оторопели. После Бога вопросы о деньгах были следующей темой, которую не следовало затрагивать в приличном обществе.
– Картер подарил их мне на день рождения.
– Выглядят дорого, – продолжала Слик, удваивая свою бестактность. – Хотела бы я знать, где он их раздобыл.
Обычно Картер дарил всякую ерунду, которую покупал в ближайшей аптеке, но в этом году Патриция получила серьги с жемчугом. Сегодня она надела их, так как страшно гордилась, что наконец-то получила настоящий подарок. Теперь она подумала, что кто-то может решить, что она воображает, и заговорила о другом.
– Тебя не беспокоят болотные крысы? – обратилась она к Грейс. – На этой неделе я видела двух на заднем дворе.
– Когда Беннетт устраивается снаружи, он всегда держит под рукой дробовик. А я не вмешиваюсь. Но нам следует начать разговор о книге, если не хотим уйти отсюда за полночь. Слик, я полагаю, ты хочешь начать?
Слик выпрямилась, пошуршала своими записями и прочистила горло.
– Книга этого месяца – «Хелтер Скелтер» Винсента Буглиози. Я думаю, это самый настоящий обвинительный акт так называемому лету любви, во время которого и произошли те трагические события, после которых Америка сбилась с пути.
В этом году в поле интересов «не-совсем-клуба» попала криминальная классика: «Helter Skelter», «Хладнокровное убийство», «Зодиак», «Незнакомец рядом со мной» Энн Рул и новое издание «Рокового видения» с дополнительным эпилогом, рассказывающим читателю о вражде автора с его главным героем. Среди приятельниц только Китти еще до 1988 года читала отчеты о реальных преступлениях, потому в этом году остальные решили восполнить пробелы в своих знаниях о самых громких расследованиях.
– Буглиози вообще стал рассматривать это дело не с того конца, – заявила Мэриэллен. Так как ее муж, Эд, служил в полиции Норт-Чарлстона, она считала, что знает о расследованиях все. – Если бы они с самого начала не отнеслись к уликам столь небрежно, то могли бы выстроить обвинение на вещественных доказательствах и не застревать в стратегии, придуманной Буглиози. Это просто везение, что судья вынес приговор в его пользу.
– А как еще они могли выдвинуть обвинения против Мэнсона? – спросила Слик. – Его не было ни на одном месте преступления. Самолично он никого не убивал.
– Кроме Гари Хинмана и супругов Ла-Бьянка, – возразила Мэриэллен.
– За это ему бы не дали пожизненное заключение. Стратегия заговора сработала. Мэнсона я бы в первую очередь убрала с улиц города. Остерегайтесь лжепророков.
– Вряд ли Библию можно назвать лучшим источником для юридической стратегии, – сказала Мэриэллен.
Китти наклонилась вперед, выудила новую соломку, упустила на ковер, потом подняла и с хрустом вгрызлась в нее. Грейс отвернулась.
– А эта первая глава, слушайте-ка, – разжевывая соломку, проговорила Китти. – Розмари Ла-Бьянку сорок один раз ударили ножом. Как вы думаете, что она чувствовала? Я каждый удар переживала вместе с ней, вы нет?
– Вам всем нужно установить тревожную кнопку, – сказала Мэриэллен. – Наша напрямую связана с полицией, а отделение в Маунт-Плезант реагирует в течение трех минут.
– За три минуты тебя вполне могут сорок один раз ударить ножом, – сказала Китти.
– Не хотелось бы, чтобы на моих окнах красовались эти уродливые наклейки, – сказала Грейс.
– Ты предпочтешь получить сорок один удар ножом, чем немного испортить фасад дома? – спросила Мэриэллен.
– Да, – ответила Грейс.
– Мне кажется, это так замечательно – увидеть разные стороны человеческой жизни. – Теперь уже Патриция попыталась сменить тему разговора. – Я тогда училась в школе медицинских сестер и сожалела, что движение хиппи проходит мимо меня.
– Все это чепуха, – сказала Китти. – В шестьдесят девятом я училась в колледже – поверь мне, «лето любви» проскочило Южную Каролину. Вся эта свободная любовь была за ее пределами, в Калифорнии.
– А я в «лето любви» следила за животными в лаборатории в Принстоне, – сказала Мэриэллен. – Покорнейше благодарю, но некоторым из нас пришлось платить, продираясь сквозь дебри знаний.
– Все, что я помню из шестидесятых, это как отвратительно обошлись с Дагом Митчеллом после того, как он вернулся с войны, – сказала Слик. – Он пытался поступить в Принстон по закону о льготах для бывших фронтовиков, но все плевали на него и спрашивали, сколько детей он убил. Ему пришлось вернуться домой в Дью-Уэст и работать в магазине хозяйственных товаров своего отца. Он хотел быть инженером, но хиппи не позволили ему осуществить свою мечту.
– А я всегда считала хиппи такими очаровательными, – призналась Патриция. – В комнате отдыха, что была у нас в медицинской школе, я рассматривала журналы «Лайф» с фотографиями этих девушек в длинных платьях, и мне казалось, что жизнь – это там, у них. Но в «Хелтер Скелтер» это все выглядит настолько убого. Они жили на грязном ранчо, бо́льшую часть времени не носили одежду и не мылись, никогда не мылись.
– Какой толк от свободной любви, – заявила Мэриэллен, – если никто не принимает душ?
– Представляете, какие мы старые? – спросила Китти. – Все думают, что движение хиппи было миллион лет назад, а ведь все мы могли быть хиппи.
– Не все, – возразила Грейс.
– Они по-прежнему среди нас, – сказала Слик. – Вы видели в сегодняшней газете? Про события в Уэйко? В Техасе существовала подобная секта, так же слепо повинующаяся своему лидеру, как те девушки повиновались Мэнсону. Эти лжепророки ходят из города в город, промывают людям мозги и направляют их по кривой дорожке. Без твердой веры в сердце люди падки на слащавые посулы.
– Со мной это не прокатит, – усмехнулась Мэриэллен. – Если кто-то новый селится со мной по соседству, я следую совету Грейс: пеку пирог и заявляюсь на порог его дома. Когда ухожу, уже знаю всё: откуда эта семья, чем ее глава зарабатывает на жизнь и сколько людей живет в их доме.
– Я тебя этому не учила, – запротестовала Грейс.
– Научилась на примере себя самой.
– Я просто хочу, чтобы люди почувствовали, что им здесь рады, – попыталась пояснить Грейс. – А если и расспрашиваю об их жизни, то только потому, что мне это интересно.
– Ты шпионишь за ними, – сказала Мэриэллен.
– А это необходимо, – вмешалась Китти. – Так много новых людей приезжает сюда. Раньше на бамперах можно было увидеть лишь наклейки «Бойцовых петухов», Клемсона или Цитадели. Теперь повсюду ездят машины с наклейками университетов Алабамы, Вирджинии и прочими. Хозяин любой из них, насколько нам известно, вполне может оказаться серийным убийцей.
– Хотите знать, что я делаю? – спросила Грейс. – Если вижу по соседству незнакомую машину, то сразу записываю ее номер.
– Зачем? – удивилась Патриция.
– А затем. Если потом что-то случится, я предоставлю номер машины, ее описание и дату ее появления в нашей местности. Это может быть использовано как улика.
– А кому принадлежит тот большой белый фургон, что припаркован у дома миссис Сэвидж? – заинтересовалась Китти. – Он стоит там уже три месяца.
Старая миссис Сэвидж проживала в полумиле отсюда по Миддл-стрит, и, хотя она была довольно неприятной особой, ее дом очень нравился Патриции. Деревянные ставни были покрашены в пасхально-желтый цвет с ярко-белой отделкой, а над парадным крыльцом висел планер. Всякий раз, проезжая мимо этого дома, невзирая на то, насколько отвратительно вела себя в этот день Мисс Мэри или насколько было грустно оттого, что Кори с возрастом отдаляется все дальше и дальше, Патриция всегда с восхищением смотрела на этот маленький, идеально пропорциональный домик и представляла себя свернувшейся клубком в уютном кресле где-нибудь в глубине, читающей книгу, продирающейся сквозь хитросплетенный мистический сюжет. Но она никогда не видела у дома никакого фургона.
– Что за фургон? – спросила она.
– Это белый фургон с тонированными стеклами, – пояснила Мэриэллен. – Очень похож на тот, в котором могли бы ездить похитители детей.
– Я заметила его благодаря твоему Пёстрику, – сказала Грейс. – Он просто обожает его.
– Что? – спросила Патриция, обуреваемая чувством стыда оттого, что сейчас один из ее недосмотров будет раскрыт.
– Когда сегодня вечером я ехала мимо, он делал свои дела на переднем дворе миссис Сэвидж, – сообщила Китти и расхохоталась.
– Я не единожды видела, как он рылся в ее мусорных баках, – сказала Грейс.
– И я как-то видела, как он поднимал лапку на колесо этого самого фургона, – добавила Мэриэллен. – Когда не спал под ним.
Все рассмеялись, и Патриция почувствовала, как густой румянец заливает ее щеки и шею.
– Послушайте, – попыталась возразить она. – Здесь нет ничего смешного.
– Тебе следует посадить Пёстрика на цепь, – посоветовала Слик. – Или выводить его гулять на поводке.
– Мы никогда не делали этого. Никто в Олд-Вилладж не держит собаку на цепи.
– Девяностые, – сказала Мэриэллен. – Вновь приехавшие могут засудить тебя только за то, что твой пес их облаял. Ван Дорстенам пришлось усыпить Леди за то, что она облаяла судью.
– Олд-Вилладж меняется, Патриция, – вздохнула Грейс. – Я знаю по крайней мере трех животных, на которых миссис Сэвидж натравила догхантеров.
– Но посадить Пёстрика на цепь или поводок будет так… – Патриция замешкалась, подыскивая нужное слово. – Будет так жестоко! Он привык бегать на свободе…
– Фургон принадлежит племяннику, – сообщила Грейс. – В данный момент Энн очень больна и не встает с постели. Члены семьи отрядили его ухаживать за ней.
– Конечно, конечно, – подмигнула Мэриэллен. – Что было на этот раз? Пирог с пеканом? Лаймовый кекс?
Грейс не удостоила ее ответом.
– Надо ли мне пойти к ней и поговорить насчет Пёстрика? – растерянно спросила Патриция.
– Не бери в голову. – Китти взяла еще одну сырную соломку и разломила ее пополам. – Если Энн Сэвидж что-то не понравится, она сама к тебе придет.

Глава 4

Двумя часами позже женщины покидали дом Грейс, всё еще переговариваясь о скрытых посланиях в альбомах «Битлз», о том, является ли самоубийство Джоэла Пью в Лондоне недоказанным преступлением Мэнсона, и об образцах крови, найденных в особняке Шэрон Тейт. Пока остальные, спустившись с крыльца, шли к своим машинам, Патриция остановилась на поросших мхом каменных ступенях и вдохнула сладкий запах камелий, кусты которых аккуратными рядами были высажены по обе стороны парадного входа.
– После такого полного приятных волнений вечера трудно идти домой и собирать школьные обеды на завтра, – произнесла она.
Грейс встала рядом с ней на крыльце, прикрыв дверь, напрасно стараясь, чтобы наружу не утекал кондиционированный воздух. Это напомнило Патриции о доме. Она сделала мысленную заметку, что нужно вызвать мастера по ремонту кондиционеров.
– Все это хаос и беспорядок. – Грейс печально покачала головой. – Я жду не дождусь, когда снова приступлю к своим домашним заботам.
– Неужели тебе никогда не хотелось, чтобы где-то рядом произошло что-то поистине захватывающее? – спросила Патриция. – Хоть разочек?
Грейс в удивлении подняла брови.
– Ты хочешь, чтобы банда грязных хиппи вломилась в твой дом, убила твою семью и человеческой кровью написала на стенах «смерть свиньям», потому что ты больше не хочешь готовить детям еду?
– Ну… Нет, после того, как ты это сказала… Твои камелии великолепны.
– На этой неделе я занималась ежегодными посадками. У меня есть барвинки и бархатцы, а за домом я посадила несколько кустов азалий, они уже цветут. Когда будет светло, я покажу тебе нуазетовые розы, что растут на заднем дворе. Этим летом они божественно пахнут.
Они пожелали друг другу спокойной ночи, и Патриция пошла в сторону Пьератес-Круз, дверь Грейс скрипнула и мягко закрылась позади нее. Пьератес-Круз грязной подковой охватывала Миддл-стрит, и два десятка семей, что там жили, скорее удавились бы, чем дали ее заасфальтировать. Камни поскрипывали под ногами и чувствовались сквозь тонкую подошву туфель. Вечерняя духота сжималась вокруг словно кулак. В тишине Олд-Вилладж был слышен лишь скрип камней, вдавливаемых в землю, да сердитое стрекотание сверчков и кузнечиков, собравшихся вокруг нее в темноте.
Шум споров клуба еще бурлил в венах, но постепенно испарялся, пока Патриция, покинув совершенный во всех отношениях дом Грейс, тихонько шла по направлению к своему жилищу, притаившемуся за зарослями дикого бамбука и узловатыми деревьями, увитыми плющом. Она подошла ближе и увидела, что мусорных баков нет в конце подъездной дорожки, там, где их забирает по утрам мусоровоз. Выносить мусор было одной из обязанностей Блю, но, когда солнце садилось, сторону дома, где днем стояли баки на колесах, окутывала кромешная тьма, и сын делал все возможное, чтобы увильнуть от этой повинности. Патриция говорила, что можно отвозить баки до того, как стемнеет. Она выдавала ему фонарик. Она предлагала постоять на крыльце, когда он пойдет за ними. Вместо этого он до последнего тянул со сбором мусора, складывал банки и пакеты около входной двери, обещая, что за пять минут все уберет, как только закончит решать этот словарно-хитрющий кроссворд или целую страницу примеров на деление. А потом исчезал.
Если она успевала поймать его до того, как он ложился спать, она заставляла его вынести мусор и вывезти баки к улице. Не сегодня. Сегодня она стояла около двери в его темную комнату, свет из коридора слабо освещал, как он лежит, укутавшись одеялом и плотно закрыв глаза, а очередной выпуск детского «Нэшнл географик» поднимается и опускается на его животе.
Наполовину прикрыв дверь спальни сына, она задержалась у комнаты Кори, слушая, как то стихает, то набирает командную громкость голос дочери, разговаривающей по телефону. Патриция почувствовала укол зависти. Сама она не пользовалась популярностью в старшей школе, но Кори была капитаном или заместителем капитана всех школьных команд, девочки помладше постоянно появлялись на играх, чтобы поболеть за нее. Каким-то таинственным образом спортивные девочки всегда становятся популярными. Когда Патриция училась в старших классах, разговаривать со спортсменками могли только другие спортсменки, но круг друзей Кори казался бесконечным, пришлось даже провести вторую линию, чтобы и Картер мог спокойно пользоваться телефоном.
Патриция пошла вниз, проверить, как там Мисс Мэри. Она спустилась по трем ступенькам, ведущим из нижнего холла в переоборудованную гаражную комнату, и остановилась, чтобы дать глазам привыкнуть к мерцающему оранжевому свету ночника. Старушка, худая, будто сдувшаяся под простынями больничной кровати, неподвижным взглядом сверлила потолок, глаза ее поблескивали в слабом свете.
– Мисс Мэри? – мягко позвала Патриция. – Вам что-нибудь нужно?
– Там сова, – прохрипела старушка.
– Я не вижу никаких сов. Вам нужно отдохнуть.
Мисс Мэри продолжала неотрывно смотреть на потолок, глаза ее слезились, и капли по вискам стекали к спутанным волосам.
– Нравится вам это или нет, но у вас совы.
По ночам ей становилось хуже, но и в течение дня свекровь часто теряла нить разговора и пыталась скрыть это за долгими историями из своей прошлой жизни о людях, которых никто не знал. Даже Картер не мог опознать две трети из них, но, к его чести, он всегда внимательно слушал и не перебивал.
Патриция проверила, есть ли вода в кружке около кровати Мисс Мэри, и пошла выносить мусор. Она взяла с собой фонарик, так как Блю был прав – ночью у той стены дома довольно жутко.
Влажный ночной воздух кишел насекомыми, они непрестанно гудели над самым ухом, пока Патриция пересекала конус света от лампы над крыльцом. Быстрым шагом она прошла в густую темноту за углом дома, заставив себя подождать три шага, прежде чем включить фонарик, просто чтобы доказать, что она не трусиха. Первое, что она увидела в его свете, была одна из голубых прокладок для недержания Мисс Мэри, валяющаяся в грязи. Сбоку выступал короткий отрезок забора, который скрывал мусорные баки от посторонних взглядов, но с места, где стояла Патриция, она хорошо видела, что оба бака перевернуты. Внезапно нахлынувшее раздражение сменило нервозность. Это все должен был убрать Блю.
Из баков облаками высыпались белые полиэтиленовые пакеты, в жарком густом воздухе стоял сырой земляной запах кофейной гущи и подгузников Мисс Мэри. Не переставая звенели комары.
Патриция медленно провела лучом фонарика по разбросанному мусору, оценивая масштаб предстоящей работы: использованные салфетки, фильтры от кофемашины, яблочная кожура, ватные диски, коробки от штруделя и упаковки от тостов и хлеба, не говоря уже о многочисленных голубых прокладках. Либо еноты, либо достаточно крупные болотные крысы хорошо здесь потрудились.
Самый большой мешок утащили в узкий проход между глухой кирпичной стеной их дома и бамбуковыми зарослями, находившимися уже на участке Кларков. С той стороны слышался какой-то хлюпающий звук, будто кто-то лакал варенье или желе прямо из банки. Она направила туда луч фонарика.
Мешок был тканевый и не совсем белый, а бледно-розовый, покрытый рисунком из бутонов роз. Внизу торчали грязные босые ноги. Когда луч фонарика коснулся мешка, он повернул к свету лицо.
– Ой! – воскликнула Патриция.
Белый луч с непростительной ясностью явил каждую деталь этой жуткой картины. На корточках сидела старуха в розовой ночной сорочке: лицо измазано красным, губы ощетинились черными жесткими волосками, что-то прозрачное дрожало на подбородке. Она склонилась над темным предметом, лежащим у нее на коленях. Патриция разглядела почти полностью оторванную, свисающую к земле голову енота. Между обнаженных клыков зверька болтался язык. Старуха запустила окровавленную руку в разорванное брюхо животного и зачерпнула пригоршню полупрозрачных внутренностей. Она поднесла жирные блестящие пальцы ко рту и вгрызлась в бледно-сиреневую трубку кишечника, щурясь от слепящего ее света фонарика.
– Могу я вам помочь? – растерянно пролепетала Патриция первое, что пришло ей в голову.
Старуха перестала грызть свою добычу и принюхалась, словно дикий зверь. Тяжелый запах свежих экскрементов, удушающая вонь разбросанного мусора, отдающий железом резкий запах крови енота ударили Патриции в нос. Задыхаясь, она отступила назад, почувствовала под своей пяткой что-то мягкое и неожиданно повалилась прямо в кучу засаленных белых мешков. Пытаясь подняться, она старалась держать луч фонарика на старухе, так как чувствовала себя в безопасности, пока видела ее, но та уже быстро приближалась, ползла на четвереньках прямо по рассыпанному мусору, таща за голову труп енота.
– О нет, нет, нет, нет, нет… – умоляюще затараторила Патриция.
Окровавленная рука схватила ее за голень, и даже сквозь брюки чувствовался исходящий от нее жар. Старуха бросила енота и другой рукой ухватила Патрицию за бедро. Всем своим весом навалилась она на Патрицию, и та почувствовала, как что-то впивается в правую почку. Женщина пыталась оттолкнуть нападавшую назад или просто спихнуть ее с себя, но у нее не было точки опоры, и она лишь глубже закапывалась в мусор.
Старуха упорно ползла вверх по телу Патриции с широко открытым ртом, слюна свисала блестящей цепочкой, хлопали безумные, выпученные, как у жабы, глаза. Одна из ее вонючих рук, липкая и шершавая от крови енота, скользнула Патриции за воротник и схватила ее за шею. Подтянувшись, теплое и мягкое, как слизняк, тело полностью улеглось на Патрицию.
Что-то в длинных седых волосах, убранных в конский хвост, в повороте тонкой шеи показалось Патриции знакомым. Потом она заметила электронные часы на одном из запястий, и все встало на свои места.
– Миссис Сэвидж? – прошептала она. – Миссис Сэвидж!
Это истекающее слюной от безумного голода, нависающее над ней лицо принадлежало женщине, которая в течение многих лет была настоящим проклятием всего соседского сообщества. Этот разверстый рот с белыми зубами и застрявшей между ними шерстью енота, принадлежал женщине, которая выращивала прекрасные гортензии на своем переднем дворе и в полуденную жару патрулировала Олд-Вилладж, надев мягкую парусиновую шляпу и вооружившись палкой с гвоздем на конце для сбора фантиков от конфет.
Все, что заботило миссис Сэвидж сейчас, – это поскорее прижаться губами к лицу Патриции. Старуха была сверху, законы гравитации работали на нее, и мир Патриции заполнили грязные от крови зубы с торчащими между ними клочьями шерсти. Она почувствовала, как что-то мелкое щекочет лицо, и поняла, что это блохи с трупа енота.
Вне себя от страха и паники, Патриция ухватилась за запястья миссис Сэвидж и с силой передвинула себя в сторону, больно расцарапав спину. Миссис Сэвидж не удержалась и упала на деревянный забор, глухо стукнувшись о него лицом. Патриция отползла назад по мусорным мешкам и рывком поднялась на ноги. Фонарик остался лежать на земле, освещая своим лучом обезглавленное тело енота.
Она не знала, что делать, пока миссис Сэвидж корчилась среди мусора, но, как только старая леди поднялась на ноги и направилась к ней, Патриция рванула прочь из кромешной темноты за угол, к крыльцу, где горел фонарь. Передний двор казался таким мирным, таким безмятежным. Она выбежала на свет, почувствовала под ногой мокрую траву – очевидно, она потеряла туфлю, и широко открыла рот, чтобы закричать.
Это была самая простая вещь, она всегда считала, что если вдруг когда-нибудь попадет в неприятности, то первым делом закричит, но сейчас, в десять вечера в четверг, когда большинство соседей уже крепко спали, а остальные готовились ко сну, она не смогла издать ни звука.
Вместо этого она бросилась к входной двери. Она заскочит внутрь, закроет дверь на замок и позвонит в службу спасения. В это мгновение миссис Сэвидж схватила ее за талию, пытаясь сзади вскарабкаться на нее, и под ее тяжестью Патриция упала на колени, больно стукнувшись ими о траву. Старуха лезла на нее, принуждая встать на четвереньки, Патриция уже ощущала ее горячее слюнявое дыхание возле своего уха.
В голове был полный кавардак. «Я вожу детей в школу… Я состою в клубе любителей книг… Это, конечно, совсем не клуб, но на самом-то деле клуб… Почему я дерусь со старухой на своем переднем дворе?..»
Все было не то. Концы с концами не сходились. Она попыталась выбраться из-под старухи, но острая боль пронзила все тело, сконцентрировавшись в голове, и пришла мысль: «Меня кусают за ухо. Миссис Сэвидж, двор которой два года назад получил премию „Гордость Альгамбры“, кусает меня за ухо».
Маленькие острые зубки все глубже впивались в ухо, и вскоре в глазах у Патриции начало темнеть. Внезапно резкий свет фар высветил их обеих. На подъездную дорожку свернула машина, она ехала все медленнее и медленнее, пока совсем не остановилась. Хлопнула дверца автомобиля.
– Патти? – спросил Картер, перекрывая звук мотора, работающего на холостом ходу.
Патриция заскулила.
Картер подбежал к ней, схватил за шиворот старуху и приподнял, но Патриция почувствовала, что что-то не так. Ее голова резко дернулась вверх – и сильная пронзающая боль вновь разнеслась по всему телу. Она поняла, что старуха не отпускала ее. Она почувствовала, как где-то в глубине черепа что-то хрустнуло, затем раздался хлопок, а потом одну сторону ее головы как будто прислонили к раскаленной плите.
И только теперь Патриция закричала.

Потребовалось наложить одиннадцать швов, чтобы закрыть рану, и сделать прививку от столбняка, и врачам не удалось восстановить мочку уха, так как миссис Сэвидж проглотила ее. К счастью, ни миссис Сэвидж, ни енот, похоже, не были бешеными, хотя, чтобы это окончательно проверить, нужно было сделать больше анализов и, следовательно, подождать.
По дороге домой Патриция от большой дозы болеутоляющих чувствовала себя сонной, кроме того, ей совсем не хотелось ничего рассказывать Картеру, но один вопрос надо было обсудить сейчас.
– Картер?
– Не разговаривай, Патти, – отозвался муж, сворачивая на мост через реку Купер. – Все кончилось.
– Нужно сказать, чтобы в больнице последили за ее испражнениями.
Ее голова моталась из стороны в сторону по подголовнику.
– Кого? – не понял Картер, нажимая на газ, чтобы преодолеть второй подъем моста.
– Энн Сэвидж, – ответила Патриция, горе переполняло ее. – Она проглотила мочку уха вместе с сережкой, которую ты мне подарил. Она должна выйти, и, я думаю, они могли бы помыть ее…
Она расплакалась.
– Расслабься, Патти. Больше они тебе не понадобятся.
– Но ведь ты их мне подарил, – простонала Патриция. – А я потеряла.
– Один из пациентов торгует бижутерией, – попытался успокоить ее Картер. – Он дал мне их бесплатно. Просто выброси вторую, а я постараюсь подобрать тебе что-нибудь в аптеке на Питт-стрит.
Возможно, во всем были виноваты болеутоляющие, но Патриция разрыдалась еще сильнее.

Глава 5

Проснувшись следующим утром, Патриция чувствовала, как распухла и горит левая половина лица. Она встала перед зеркалом в ванной и посмотрела на огромную повязку, которая покрывала щеку, пересекала лоб и спускалась под подбородок. Горе переполнило грудь. Всю жизнь прожить с мочкой уха, а теперь вдруг оказаться без нее. Словно потерять друга.
Но очень скоро знакомый червячок беспокойства пролез в материнский мозг и заставил действовать.
«Надо убедиться, что дети в полном порядке. Нельзя допустить, чтобы они испугались».
Патриция, как смогла, начесала волосы поверх повязки, спустилась на кухню и приготовила завтрак. И когда Блю, а следом и Кори спустились вниз и заняли свои места за столом, постаралась улыбнуться, хотя еще плохо чувствовала левую щеку, и спросила:
– Хотите взглянуть?
– А можно? – спросила Кори.
Патриция нашла конец бинта на затылке, отклеила его и начала долгий процесс разматывания повязки: вокруг лба, под подбородком, по всей голове… Когда дошла до последнего ватного диска и начала осторожно его снимать, обратилась к Блю:
– Точно хочешь посмотреть?
Он кивнул, и она подняла диск, ощутив, как прохладный воздух коснулся ее потной нежной кожи.
Кори затаила дыхание.
– Зачетно, – в восхищении проговорила она. – Болит?
– Не очень приятно, – ответила Патриция.
Кори обошла вокруг стола и встала так близко, что ее волосы щекотали Патриции плечо. Патриция вдыхала запах ее травяного шампуня и вспоминала, что очень давно они с дочерью не находились так близко друг от друга. Бывало они втискивались вдвоем в глубокое кресло с откидной спинкой на веранде и смотрели фильмы, а теперь Кори стала почти одного с ней роста.
– Смотри, Блю! – воскликнула Кори. – Здесь даже есть отпечатки зубов!
Младший брат отодвинул табуретку и встал на нее, придерживаясь за плечо сестры, и они вместе начали тщательно изучать ухо матери.
– Теперь еще один человек знает, какой у тебя вкус, – сказал Блю.
Патриция раньше не задумывалась над этим, слова сына сильно взволновали ее. После того как Кори убежала, чтобы не опоздать в школу, и раздался сигнал клаксона автомобиля, который должен был сегодня подвозить Блю, Патриция последовала за ним к двери.
– Сынок, ты ведь знаешь, что бабушка Мэри никогда бы не сделала ничего подобного.
По тому, как он остановился и посмотрел на нее, она поняла, что именно об этом он и думал.
– Почему? – спросил он.
– Потому что у той женщины была болезнь, повлиявшая на ее рассудок, – пояснила Патриция.
– Как и у бабушки Мэри, – согласился Блю, и Патриция вспомнила, что именно так объяснила ему заболевание Мисс Мэри, когда та переехала жить к ним.
– Это другая болезнь. Уверяю тебя, я никогда не позволила бы бабушке Мэри остаться у нас, если бы это было небезопасно для тебя или твоей сестры. Хочу, чтобы ты знал: я никогда не сделаю ничего, чтобы подвергло бы вас опасности.
Блю попытался переварить услышанное, но тут вновь раздался сигнал клаксона, и мальчик выбежал за дверь. Патриция надеялась, что ей удалось до него достучаться. У детей должен быть хоть один представитель бабушек и дедушек, о котором можно сохранять приятные воспоминания.
– Патти, – позвал ее Картер с верхней площадки лестницы, в одной руке он держал галстук с восточным орнаментом на зеленоватом фоне, в другой – красный в полоску. – Какой выбрать? Этот означает, что я весел и нестандартно мыслю, а красный говорит о силе.
– А что за повод? – спросила Патриция.
– Веду Хейли обедать.
– С узорами. А зачем ты ведешь доктора Хейли обедать?
Спускаясь по ступеням, он начал завязывать красный галстук.
– Решил бросить вызов судьбе, – объявил Картер, продевая конец галстука в кольцо и вывязывая красивый узел. – Надоело стоять в очереди.
Он задержался напротив зеркала в прихожей.
– Ты же говорил, что не хочешь быть главой психиатрического отделения? – удивилась Патриция.
Картер поправил галстук, покрепче затянув узел.
– Нам нужно больше денег. – Он пожал плечами.
– Ты говорил, что этим летом хочешь больше времени уделять Блю, – сказала Патриция, когда он повернулся.
– Мне нужно найти способ убить двух зайцев одним выстрелом. Я должен присутствовать на всех утренних консультациях, мне нужно найти время на обходы, мне нужно начать добывать гранты для исследований – все это моя работа, Патриция, и я лишь хочу получить то, что по праву мое.
– Ну, что ж, – вздохнула она. – Если это то, чего ты хочешь…
– Это займет всего лишь несколько месяцев. – Он подошел к ней и стал разглядывать ее ухо. – Ты сняла повязку?
– Просто чтобы показать Кори и Блю.
– На мой взгляд, не все так плохо, – оценил Картер. Он взял ее за подбородок и, наклонив ее голову набок, еще раз пристально изучил рану. – Повязка тебе больше не нужна. Все прекрасно заживает.
На прощание он поцеловал ее, и ей показалось, что это было очень похоже на самый настоящий поцелуй.
«Что же, – подумала она. – Если таков эффект от попытки возглавить психиатрию, я только за».
Патриция повернулась к зеркалу и посмотрела на себя. Черные швы на фоне ее светлой кожи походили на лапки какого-то насекомого, но все равно без повязки она чувствовала себя намного увереннее. Она решила оставить все, как есть. Пёстрик поскребся во входную дверь, демонстрируя свое желание выйти. Патриция подумала, не надеть на него поводок, но потом вспомнила, что миссис Сэвидж в больнице.
– Иди, мальчик. – Она открыла дверь. – Разорви мусор этой злой ведьмы.
Пёстрик затрусил по подъездной дорожке, и Патриция заперла за ним дверь. Она никогда раньше не делала этого, но и соседи раньше никогда не нападали на нее в ее собственном дворе. Она спустилась по трем ступенькам в комнату-из-гаража и опустила боковую стенку больничной кровати.
– Как вам спалось, Мисс Мэри? – спросила она.
– Меня укусила сова.
– О боже, – проговорила Патриция, помогая Мисс Мэри сесть и спустить ноги с кровати.
Затем она принялась за долгий медленный процесс одевания Мисс Мэри в домашний халат и пересаживания ее в мягкое кресло и вручила ей стакан с апельсиновым соком, в котором был растворен метамуцил, как раз к тому моменту, как подошла миссис Грини и начала готовить завтрак.
Подобно всем учителям начальных классов, Мисс Мэри испила из фонтана вечного среднего возраста. Патриция не помнила ее молодой, но помнила, как свекровь была достаточно сильной, чтобы жить одной в ста пятидесяти милях от них к северу, неподалеку от городка Кершо. Она помнила огород в пол-акра, который Мисс Мэри устроила позади своего дома и на котором усердно трудилась. Помнила рассказы свекрови о ее работе на оружейном заводе и как химикаты, которые там использовали, сделали ее волосы рыжими; рассказы о том, как люди делились с ней своими снами, а она называла им их счастливые числа.
Мисс Мэри настолько точно предсказывала погоду по кофейной гуще, что фермеры, занимавшиеся разведением хлопка, всякий раз из уважения покупали ей чашечку кофе, когда она приходила в местный магазинчик за почтой. Мать Картера никому не разрешала собирать и есть персики с дерева на заднем дворе. Не важно, насколько спелыми и аппетитными они выглядели. Она всегда говорила, что это дерево было посажено в момент большой печали, поэтому плоды на нем очень горькие. Однажды Патриция попробовала один персик, и он показался ей мягким, сладким и сочным, но Картер, когда она рассказала ему об этом, просто взбесился, и она больше никогда так не делала.
Когда-то Мисс Мэри могла по памяти нарисовать карту Соединенных Штатов и наизусть знала всю периодическую таблицу химических элементов. Она преподавала в школе с одной-единственной классной комнатой, всю жизнь заваривала лечебные чаи и продавала, как она сама называла их, порошки для похудения. Дайм за даймом, доллар за долларом, и она послала своих сыновей в колледж, а затем отправила Картера в медицинскую школу. Теперь она носила памперсы и не могла уследить за историей о садоводстве, что печаталась в «Пост-энд-Курьер».
Патриция почувствовала сильную пульсирующую боль в травмированном ухе и поднялась за тайленолом. Она как раз приняла три таблетки, когда зазвенел телефон. На часах было 9:02. Звонить раньше девяти было невежливо, и никто не хотел выглядеть слишком нетерпеливым.
– Патриция? Это Грейс Кавана. Как ты?
По каким-то причинам Грейс представлялась в начале каждого телефонного разговора.
– Мне грустно, – ответила Патриция. – Представляешь, она откусила мочку моего уха и проглотила ее.
– Грусть – одна из стадий преодоления стресса.
– А еще она проглотила мою сережку, – пожаловалась Патриция. – Ту самую, новую, что была на мне прошлым вечером.
– Какая жалость.
– Оказалось, Картер получил их от одного своего пациента бесплатно. Он даже не покупал их.
– Тогда они тебе тем более не нужны, – успокоила ее Грейс. – Сегодня утром я разговаривала с Беном. Он сказал, что Энн Сэвидж положили в интенсивную терапию. Если я еще что-нибудь узнаю, я тебе сообщу.
Телефон звонил не переставая. О происшествии не написали в утренних газетах, но это не имело никакого значения. Никакая пресса, теле– или радиокомпания не могли сравниться по скорости сбора и распространения информации с женским населением Олд-Вилладж.
– Все принялись ставить тревожные кнопки, – сообщила Китти. – Хорс сказал, что позвонил насчет этого и ему ответили, что смогут приехать и осмотреть дом только через три недели. Я не знаю, как мы будем жить все это время. Хорс говорит, что волноваться не о чем, так как у него есть ружья, но, поверь мне, с этим человеком я ходила на охоту на голубей – он едва может попасть даже в небо.
Следующей была Слик.
– Все утро я молилась за тебя.
– Спасибо, Слик.
– Я слышала, что племянник миссис Сэвидж приехал сюда откуда-то с севера.
Ей не потребовалось давать каких-либо дальнейших разъяснений. Все знали, что север более или менее везде одинаков: беззаконен, относительно дик, и, хотя там есть хорошие музеи и статуя Свободы, северяне настолько безразличны друг к другу, что могут позволить людям умирать прямо на улице.
– Лиланд сказал мне, – продолжила Слик, – что несколько агентов по недвижимости заходили и пытались уговорить племянника выставить дом на продажу, но он не хочет этого делать. Никто из них не видел миссис Сэвидж, когда был там, племянник говорил, что она очень слаба и не встает с постели. Как твое ухо?
– Часть его она проглотила.
– Какая жалость! – посочувствовала Слик. – Это были такие замечательные сережки!
Позже в тот же день снова позвонила Грейс и сообщила шокирующую новость:
– Патриция? Это Грейс Кавана. Я только что узнала от Бена, что миссис Сэвидж час назад скончалась.
Патриция внезапно ощутила страшную слабость и едва не упала. На кухне как будто выключили весь свет – стало темно и неуютно. Желтый линолеум показался ей протертым до дыр, она различала каждую царапину, каждое пятно, оставленное грязными руками возле выключателя.
– Как? – спросила она.
– Это не бешенство, как ты, наверное, подумала. Какое-то заражение крови. Она страдала от недоедания и была сильно обезвожена. А еще на ней нашли множество инфицированных язв и порезов. Бен сказал: врачи удивились, что она протянула так долго. Он даже сказал, – тут Грейс понизила голос, – что у нее были следы от инъекций на внутренней стороне бедра. Наверное, она колола себе какие-то болеутоляющие. Уверена, никто из семьи не хотел бы, чтобы это выплыло наружу.
– От всего этого я чувствую себя такой несчастной.
– Ты опять про эти сережки? – возмутилась Грейс. – Если бы даже ты смогла вернуть ту, что она проглотила, смогла бы ты заставить себя снова надеть ее? Зная, где она побывала?
– Я думаю, что нужно зайти к нему и что-нибудь принести, – предположила Патриция.
– Принести что-то племяннику? – почти по слогам проговорила Грейс, постепенно повышая голос так, что слово «племянник» было произнесено тоном, в котором слышались явные нотки недоверия.
– Его тетя скончалась, – попыталась объяснить Патриция. – Я должна что-то сделать.
– Зачем? – недоуменно спросила Грейс.
– Что лучше: принести ему цветы или что-нибудь съестное?
На том конце провода возникла долгая пауза, затем Грейс твердо проговорила:
– Я не уверена, как надо относиться и какие шаги предпринимать по отношению к семье, член которой откусил тебе ухо, но если ты абсолютно уверена, что визит необходим, то я бы точно не советовала брать с собой ничего съестного.
В субботу позвонила Мэриэллен, и это решило все.
– Я думаю, ты должна знать, – сказала она в трубку. – Вчера была кремирована Энн Сэвидж.
После того как ее младшая дочь пошла в первый класс, Мэриэллен устроилась бухгалтером в похоронное бюро Штура. Она была в курсе каждой смерти, произошедшей в Маунт-Плезант.
– Тебе что-нибудь известно о поминальной службе или приеме пожертвований? – спросила Патриция. – Мне бы хотелось послать им что-нибудь.
– Племянник заказал самую простую кремацию. Никаких цветов, никакой поминальной службы, никакого некролога. Я думаю, что он даже не удосужился сложить прах в урну, ну, если, конечно, не приобрел ее где-то на стороне. Вероятнее всего, просто выбросил.
Патриция чувствовала себя очень неуютно. Что-то грызло ее изнутри. И вовсе не из-за подозрения, что то, что она не посадила Пёстрика на цепь или не стала выгуливать его на поводке, как-то способствовало смерти миссис Сэвидж. Настанет время, когда она достигнет возраста миссис Сэвидж и Мисс Мэри. Поступят ли Кори и Блю так же, как братья Картера, и выкинут ли мать из своей жизни, как прокисший фруктовый пирог? Будут ли они спорить о том, чья очередь заботиться о ней? Если Картер умрет, продадут ли они их дом, ее книги, ее мебель, поделят ли выручку, не оставив ей ничего своего?
Каждый раз, когда она поднимала голову и видела, как Мисс Мэри стоит у двери, одетая для прогулки, с сумочкой на руке и молча смотрит на нее, похоже не зная, что делать дальше, Патриция чувствовала, что остается всего несколько коротких шагов до того момента, как сама она, присев на корточки, начнет запихивать в рот сырое мясо убитого енота.
Умерла женщина. Надо было что-то сделать, что-то принести в ее дом. Грейс права: в этом не было никакого смысла, но подчас мы всё делаем только потому, что делаем, а не потому, что в этом есть какой-то смысл.

Глава 6

Всю пятницу в дом Кэмпбеллов приходили друзья и родственники. Они принесли шесть букетов цветов, два номера «Жизни на Юге», один «Рэдбук», три запеканки (с кукурузой, со шпинатом и с тако), фунт кофе, бутылку вина и два пирога (с бостонским кремом и с персиками). Патриция решила, что одну из запеканок вполне можно передарить – это как раз то, что нужно в данной ситуации, и она выбрала тако.
На следующий день, несмотря на выходной, Картер ушел в больницу очень рано. Патриция нашла миссис Грин и Мисс Мэри на заднем дворе. Утро было теплым и нежным, миссис Грин листала журнал «Семейный круг», а Мисс Мэри пристально смотрела на кормушку для птиц, как обычно облепленную белками.
– Греетесь на солнышке, Мисс Мэри? – спросила Патриция.
Мисс Мэри подняла на нее слезящиеся глаза и нахмурилась.
– Прошлой ночью приходил Хойт Пикенс, – сообщила она.
– Ваше ухо выглядит намного лучше, – сказала Патриции миссис Грин.
– Спасибо.
Пёстрик, лежавший у ног Мисс Мэри, оживился, когда толстая болотная крыса выпрыгнула из кустов и помчалась по траве, заставив Патрицию подпрыгнуть, а трех белок в страхе отскочить от кормушки. Крыса метнулась вдоль забора, отделяющего их собственность от двора Лангов, и скрылась так же быстро, как и появилась. Пёстрик снова опустил голову.
– Вам надо приобрести яд, – посоветовала миссис Грин.
Патриция отметила про себя, что нужно позвонить в службу дератизации и спросить, есть ли у них крысиный яд.
– Я собираюсь отнести соседям запеканку, – сказала она.
– А мы как раз собираемся обедать, – ответила миссис Грин. – Как насчет того, чтобы пойти пообедать, Мисс Мэри?
– Хойт, – произнесла Мисс Мэри. – Как его звали, этого Хойта?
Патриция быстро написала короткую записку: «Сочувствуем вашей потере. Семья Кэмпбелл», – и прикрепила к фольге поверх запеканки. Затем вышла на согретую солнцем улицу и направилась к дому миссис Сэвидж, держа замороженное блюдо перед собой.
Приятное утро превратилось в довольно жаркий день, и когда она свернула на грязный двор миссис Сэвидж, уже слегка поблескивала от пота. Племянник, похоже, был дома, так как его белый фургон стоял в тени на траве. Он сильно отличался от других машин в Олд-Вилладж и, как и сказала Грейс, походил на автомобиль похитителей детей.
Патриция поднялась по деревянным ступеням крыльца и костяшками пальцев постучала в затянутую москитной сеткой дверь. После минутного ожидания она постучала снова. В доме было тихо, она слышала лишь эхо своего стука да стрекот цикад в дренажном пруду, отделяющем двор миссис Сэвидж от Джонсонов, которые жили по соседству.
Патриция, постучав еще раз, в ожидании ответа принялась рассматривать участок через улицу, где застройщики снесли дом Шортриджей, у которого была самая красивая шиферная крыша во всем Олд-Вилладж. Теперь на его месте кто-то из вновь приехавших строил вычурный особняк, этакий замок в миниатюре. В последнее время все больше подобных раздражающих глаз монстров появлялось то здесь, то там. Они вспучивались до самых границ участков, не оставляя места для двора.
Патриция хотела оставить запеканку у двери, но разве она могла, преодолев весь этот путь, даже не поговорить с родственником миссис Сэвидж. Решив посмотреть, не заперта ли дверь, Патриция открыла москитную сетку и осторожно повернула ручку. «Просто оставлю запеканку с запиской на кухне», – сказала она себе. Какое-то мгновение казалось, что дверь заперта, но тут она широко распахнулась.
– Ау-у! – крикнула Патриция, заглядывая в полутемную прихожую.
Никакого ответа. Патриция вошла в дом. Все жалюзи были опущены, шторы наглухо задернуты. В доме было душно и жарко. Пахло пылью.
– Э-эй! Это Патриция Кэмпбелл с Пьератес-Круз.
Лишь эхо.
Прежде она никогда не бывала внутри этого дома. Тяжелая старая мебель теснилась в передней. На полу валялись коробки из винного магазина и бумажные упаковки от фастфуда. На всех стульях – циркуляры, каталоги, скатанные в рулоны старые номера местной газеты. У стены выстроились в ряд четыре серых от пыли чемодана «Самсонайт». Встроенные вокруг входной двери полки заполняли опухшие от сырости женские романы. Пахло как на барахолке «Гудвилл».
За дверным проемом слева виднелась темная кухня, дверь справа вела в заднюю часть дома. На потолке сонно крутился вентилятор. Патриция внимательно вгляделась в коридор справа, увидела в глубине полуприкрытую дверь и предположила, что там находится спальня. Из комнаты доносился стон оконного кондиционера. Раз он работает, то наверняка племянник дома.
Затаив дыхание, Патриция медленно прошла по коридору и отворила дверь.
– Тук-тук?
Человек, что лежал на кровати, был мертв.
Он лежал поверх одеяла прямо в рабочих ботинках, синих джинсах и белой рубашке на пуговицах. Руки вытянулись вдоль туловища. Мужчина был очень высок, и его ноги свисали с конца кровати. Но, несмотря на огромный рост, он выглядел изможденным. Плоть плотно прилегала к костям. Желтоватая кожа его лица, туго натянутая на череп, была покрыта мелкими морщинками, а светлые волосы выглядели тонкими и ломкими.
– Простите? – чуть слышно просипела Патриция.
Она заставила себя войти в комнату, поставить запеканку на край кровати и протянуть руку к запястью, чтобы пощупать пульс. Кожа была прохладной, пульса не было.
Патриция внимательно осмотрела лицо мужчины: тонкие губы, широкий рот, высокие скулы. Оно было даже симпатичным, если не сказать красивым. На всякий случай она потрясла человека за плечо.
– Сэр, – хрипло позвала она. – Сэр!
Ни один мускул его тела не дрогнул под ее рукой. Она поднесла указательный палец к его ноздрям: ничего. И тут ее инстинкты медицинской сестры взяли верх.
Одной рукой она оттянула вниз его подбородок, другой подняла выше верхнюю губу. Указательным пальцем залезла ему в рот: язык был сухим, ничто не мешало дыханию. Патриция наклонилась к его лицу и внезапно, по тому, как заструилась кровь в ее венах, поняла, что вот уже девятнадцать лет, как она не была так близко ни к одному мужчине, не считая мужа, конечно. Затем она накрепко прижалась своими сухими губами к его потрескавшемуся рту. Защепила двумя пальцами его нос и сделала три сильных выдоха прямо ему в трахею. После этого – три нажатия на грудную клетку.
Ничего. Она наклонилась для второй попытки. Крепкое кольцо из губ. Три мощных выдоха. Один, два… Ее трахея завибрировала от встречного потока воздуха. Она закашлялась и приподняла голову. Мужчина резко сел, его лоб глухо стукнулся о челюсть Патриции, и женщина резко отшатнулась, впечатавшись в стену с такой силой, что из легких выбило весь воздух. Ноги подкосились, и она съехала на пол. Мужчина, наоборот, вскочил, вращая глазами и опрокинув блюдо с запеканкой на пол.
– Какого черта?! – заорал он.
Он окинул комнату диким взглядом и на полу у своих ног увидел Патрицию. Его грудь вздымалась, рот был широко раскрыт, ничего не понимая, он прищурился в полумраке и яростно прорычал:
– Как вы попали сюда? Кто вы?!
Патриции удалось немного отдышаться, и она с трудом пропищала:
– Патриция Кэмпбелл с Пьератес-Круз.
– Что? – гавкнул он.
– Я думала, вы мертвы, – пролепетала Патриция.
– Что? – снова гавкнул он.
– Я делала вам искусственное дыхание. Ведь вы не дышали.
– Что? – снова как заведенный пролаял он.
– Я ваша соседка… – Патриция съежилась. – С Пьератес-Круз…
Мужчина посмотрел в сторону коридора. Потом на кровать. На Патрицию у своих ног.
– Черт, – сказал он, и его плечи опустились, как будто сдулись.
– Я принесла вам запеканку. – Патриция указала на перевернутое блюдо.
– Вы пришли сюда, чтобы вручить мне запеканку? – Его дыхание становилось спокойнее.
– Сочувствую вашей потере. Я… Ваша тетушка была найдена в моем дворе… И дело приняло немного странный поворот… Может быть, вы видели мою собаку? Метис кокер-спаниеля? Он… э-э-э… ну, может быть… и хорошо, что вы не видели… Я искренне надеюсь, что вашей тете стало хуже не оттого, что случилось в нашем доме…
– Вы принесли мне запеканку, потому что умерла моя тетя, – медленно проговорил мужчина, словно растолковывая это самому себе.
– Вы не подходили к двери, – объясняла Патриция. – Поэтому я просунула голову в дверь…
– И в коридор, и в мою спальню.
Патриция почувствовала себя полной дурой.
– Здесь никто о таком не задумывается. Это Олд-Вилладж. Вы не дышали.
Слегка раскачиваясь из стороны в сторону, он несколько раз зажмурился, широко открывая глаза после каждого раза.
– Я очень… очень устал.
Патриция поняла, что он не собирается помочь ей подняться, и сама встала на ноги.
– Позвольте мне тут все убрать, – сказала она, пытаясь дотянуться до блюда. – Я чувствую себя такой идиоткой.
– Нет, – ответил племянник миссис Сэвидж. – Вам надо уйти.
Его трясло, голова дергалась вверх-вниз и из стороны в сторону.
– Это займет всего лишь минуту, – настаивала Патриция.
– Пожалуйста. Пожалуйста, просто идите домой. Оставьте меня в покое.
Он оттеснил ее за дверь спальни.
– Только возьму тряпку. Уверяю вас, не останется и следа, – уговаривала Патриция, пока он толкал ее дальше по коридору. – Я ужасно переживаю из-за того, что вломилась к вам, а мы даже не были друг другу представлены, но я ясно видела, что вы не дышали, а я была медсестрой – я и есть медсестра, – и я была абсолютно уверена, что вы больны, мне очень и очень неудобно.
Пока она все это говорила, он уже выпроводил ее в загроможденную переднюю, открыл входную дверь и стоял за нею, прищурившись, со слезящимися глазами, и она чувствовала, что он хочет, чтобы она немедленно ушла.
– Пожалуйста, – сказала она, уже держась за ручку москитной сетки. – Мне так жаль – я совсем не хотела вас так обеспокоить.
– Мне надо вернуться в постель, – сказал он, и его рука потихоньку подталкивала ее в спину. И вот она уже прошла через сетчатую дверь, оказалась на ярко освещенном солнцем крыльце, и входная дверь захлопнулась. Патриция очень надеялась, что никто не видел, как она проникла внутрь. Она бы просто умерла, если бы кто-нибудь узнал о ее глупом поступке.
Она повернулась и подпрыгнула от неожиданности, так как именно в этот момент во дворе показался нос темного седана. Сквозь блики солнца на ветровом стекле она увидела Франсин, женщину, которая помогала Энн Сэвидж по хозяйству. Франсин была пожилой, с лицом, похожим на печеное яблоко, и вряд ли кто еще в Олд-Вилладж взял бы ее на работу – слишком уж пакостный был у нее характер.
Глаза Франсин и Патриции встретились. Патриция помахала рукой в вялой имитации приветствия, затем, низко опустив голову, заспешила вверх по улице, перебирая в уме всех, кому Франсин могла бы рассказать об этой встрече.

Глава 7

Всю дорогу до дома Патриция вспоминала вкус губ племянника Энн Сэвидж: вкус растолченных в пыль специй, мягкой и одновременно шершавой кожи. От этих воспоминаний кровь закипела в жилах, но позже, исполнившись вины, она дважды почистила зубы и полоскала найденным в прихожей старым «Листерином» рот до тех пор, пока он не пропах искусственной мятой.
Весь остаток дня она провела в страхе, ожидая, что вот-вот придет кто-нибудь и спросит, что она делала в доме Энн Сэвидж. Она была в ужасе, что может столкнуться с Франсин в супермаркете. Она подпрыгивала при каждом телефонном звонке, думая, что это звонит Грейс – сообщить, что слышала о том, как Патриция делала искусственное дыхание спящему мужчине.
Но пришла ночь, и никто ничего не сказал, и, хотя она так и не смогла за ужином посмотреть Картеру в глаза, к моменту, как пришло время ложиться спать, она совсем забыла вкус губ племянника миссис Сэвидж.
На следующее утро, где-то между попытками сообразить, где в течение недели нужно высаживать, а где подхватывать Кори, и контролем за Блю, чтобы он готовился к государственному и местному экзаменам по истории, а не читал книгу об Адольфе Гитлере, вся история с Франсин совершенно вылетела у Патриции из головы.
Она убедилась, что Кори и Блю зачислили в летний лагерь (Кори – в спортивный, а Блю – в научный лагерь дневного пребывания), позвонила Грейс, чтобы попросить у нее телефон кого-нибудь, кто мог бы разобраться с кондиционером, закупилась бакалейными товарами, упаковала обеды, сдала библиотечные книги, подписала табели успеваемости (слава богу, этим летом обошлось без дополнительных занятий). По утрам она едва видела Картера, когда он выскакивал за дверь («Обещаю, – говорил муж, – как только все закончится, мы с тобою поедем на пляж»). Неделя пролетела как один день, и вот они сидят за ужином, и Кори опять жалуется на что-то.
– Ты совсем меня не слушаешь? – спросила дочь.
– Прости. – Патриция повернулась к ней.
– Я не могу понять, почему у нас опять нет кофе, – сказал Картер с другого конца стола. – Дети что, едят его?
– Гитлер говорил, что кофе – яд, – сообщил Блю.
– А я говорю, – повторила Кори, – что окна в комнате Блю выходят на реку, он может открыть окно и наслаждаться свежим бризом, а еще у него вентилятор на потолке. Это нечестно. Почему у меня в комнате нет вентилятора? Или почему я не могу пожить у Лори, пока вы чините кондей?
– Ты не можешь пожить у Лори, – сказала Патриция.
– А чего ради тебе жить у Гибсонов? – спросил Картер.
По крайней мере, когда детям взбредали в голову всякие иррациональные вещи, родители всегда были заодно.
– Потому что кондиционер сломан, – сказала Кори, гоняя вилкой по тарелке куриную грудку.
– Он не сломан, – возразила Патриция. – Просто не очень хорошо работает.
– Ты вызвала того, кто его починит? – спросил Картер.
Патриция бросила на него быстрый взгляд, который на секретном языке родителей означал: «При детях мы должны гнуть одну линию, а кондиционер обсудим позже».
– Так ты никого не вызвала, не так ли? – продолжил Картер. – Кори права. В доме слишком жарко.
Стало ясно, что Картер не понимает секретного языка.
– У меня есть фотография, – сказала Мисс Мэри.
– И что там, мама? – спросил Картер.
Он считал важным, чтобы его мать ела вместе с ними так часто, как это возможно, хотя каждый раз, когда она приходила за стол, приходилось сражаться с Блю. Она роняла половину еды, что подносила ко рту, себе на колени, а ее стакан был полон пищи, которую она забывала прожевать, прежде чем глотнуть воды.
– На фотографии можно увидеть того человека… Мужчину.
– Хорошо, мама, – сказал Картер.
Как раз в этот момент с потолка упал таракан и приводнился прямо в стакан Мисс Мэри.
– Мама! – взвизгнула Кори, вскакивая со своего места.
– Таракан! – воскликнул Блю, в нетерпении оглядывая потолок в поисках еще одного.
– Попался! – крикнул Картер, углядев другого на люстре и пытаясь достать его при помощи дорогой льняной салфетки.
Сердце Патриции екнуло. Она представила, как этот инцидент становится семейной историей о том, как плохо она заботилась о доме, как дети пересказывают ее друг другу спустя много лет. «А помнишь? – будут говорить они. – В нашем доме было так грязно, что однажды даже таракан упал с потолка прямо в стакан бабушки Мэри? Помнишь?»
– Мама! Это отвратительно! – вдруг закричала Кори. – Мама! Не позволяй ей пить это!
Патриция оторвалась от своих размышлений и увидела, как Мисс Мэри поднимает стакан, готовясь отпить из него, а таракан яростно машет лапками в мутной воде, сражаясь за жизнь. Патриция буквально взлетела со стула, забрала у Мисс Мэри стакан и вылила его содержимое в раковину, пустила воду, смыла таракана и куски пищи, затем включила измельчитель мусора.
И в эту минуту раздался звонок в дверь.
Кори все еще выступала в столовой, а Патриции вовсе не хотелось видеть это представление, поэтому она поспешно крикнула: «Я открою!» – и пошла через нижний холл в темную прихожую. Но даже сюда долетал рассерженный голос Кори. Патриция открыла дверь и почувствовала, как краска заливает ее лицо: на крыльце под фонарем стоял племянник миссис Сэвидж.
– Надеюсь, не помешал. Я пришел вернуть вам блюдо для запеканки.
Она не могла поверить, что это один и тот же человек. Он все еще был бледен, но кожа его выглядела мягкой, без единой морщинки, а разделенные на пробор волосы – густыми и здоровыми. Рубашка цвета хаки была заправлена в новые синие джинсы, а закатанные до локтей рукава демонстрировали большие сильные руки. Легкая улыбка пряталась в уголках тонких губ, словно он улыбался шутке, известной только им двоим. Патриция почувствовала, как ее рот начинает сам по себе улыбаться в ответ. В одной руке мужчина держал стеклянное блюдо для запеканки. Идеально чистое.
– Я так виновата, что вломилась в ваш дом. – Патриция подняла руку, чтобы прикрыть улыбку.
– Патриция Кэмпбелл. Видите, я запомнил ваше имя и посмотрел в адресную книгу. Я знаю, как люди относятся к тому, что, принося угощение, никогда не получают обратно свою посуду.
– Право, не стоило беспокоиться. – Патриция потянулась за блюдом. Он не отдавал его.
– Я должен извиниться за свое поведение.
– О нет! Это моя вина, – сказала Патриция, думая о том, насколько сильно она может попробовать потянуть блюдо из его рук, чтобы это не показалось грубым. – Вы, должно быть, думаете, что я дура… прервала ваш сон… Но я действительно думала, что вы… Видите ли, я работала медицинской сестрой. Даже не представляю, как я могла допустить такую глупую ошибку! Мне очень стыдно.
Он поднял брови и наморщил лоб, его лицо стало выглядеть действительно сочувственно.
– Вы так много извиняетесь.
– Я извиняюсь, – быстро вставила она.
И, внезапно поняв, что делает, похолодела, но, вероятно, от волнения еще больше ухудшила свое положение, выпалив:
– Не извиняются только психопаты.
Сказав это, она тут же об этом пожалела и подумала, что лучше бы вообще ничего не говорила. Некоторое время он внимательно смотрел на нее:
– Печально это слышать.
Они стояли, глядя друг на друга, пока она переваривала, что он сказал, затем она рассмеялась. Через секунду он присоединился к ней. Он выпустил блюдо, и она прижала его к телу словно щит, выставив перед собой на уровне желудка.
– Я больше не буду говорить, что извиняюсь, – пообещала она. – Может, начнем по новой?
– Джеймс Харрис. – Он протянул свою большую руку.
Она пожала ее. Ладонь была прохладной и сильной.
– Патриция Кэмпбелл.
– А еще я ужасно сожалею об этом, – сказал он, дотрагиваясь до своего левого уха.
Вспомнив о своем изуродованном ухе, Патриция слегка повернулась влево и быстро пальцами начесала волосы, чтобы прикрыть швы.
– Что ж, – сказала она. – Наверное, поэтому у людей их два.
На этот раз первым засмеялся он.
– Но не все так щедро ими разбрасываются.
– Не помню, чтобы у меня был выбор. – Улыбкой она дала ему понять, что шутит. Он улыбнулся в ответ. – Вы были близки? Вы и ваша тетя?
– Все в нашей семье предпочитают одиночество. Но если кому-то из родни нужна помощь, мы приезжаем.
Ей хотелось закрыть дверь и, стоя здесь, на крыльце, вести действительно взрослый разговор с этим человеком. Она тогда так испугалась его, а он был теплым, смешным, и ей очень нравилось, как он смотрит на нее. Из дома послышались резкие голоса. Она смущенно улыбнулась и поняла, что есть только один способ заставить его остаться.
– Не хотели бы вы познакомиться с моей семьей?
– Боюсь помешать вам ужинать.
– Наоборот, вы бы сделали мне большое одолжение, если бы согласились.
Какую-то долю секунды он, казалось, оценивающе разглядывал ее без всякого выражения на лице, но наконец улыбнулся:
– Ну, если это действительно приглашение.
– Считайте себя приглашенным.
Она уступила ему дорогу. Мгновение спустя он перешагнул через порог ее дома и вошел в темную прихожую.
– Мистер Харрис, – бросила она ему вдогонку, – а вы ведь не скажите никому о… – Она кивнула на блюдо в своих руках. – Ну… обо всем этом, ладно?
Он посерьезнел:
– Это будет наш с вами секрет.
– Спасибо.
Когда она ввела его в ярко освещенную столовую, все разговоры тут же прекратились.
– Картер, это Джеймс Харрис. Внучатый племянник Энн Сэвидж. Джеймс, это мой муж, доктор Картер Кэмпбелл.
Картер автоматически поднялся и пожал ему руку, как будто каждый день встречал племянников женщины, откусившей ухо его жене. Блю и Кори, наоборот, с ужасом смотрели то на мать, то на гигантского незнакомца, недоумевая, зачем она привела его в их дом.
– Это наш сын, Картер-младший, но мы называем его Блю, а это наша дочь, Кори.
Пока Джеймс пожимал руку Блю и обходил стол, чтобы поздороваться с Кори, Патриция, словно его глазами, рассматривала свою семью: Блю смотрел на незнакомца с вызовом, Кори стояла за стулом в своей толстовке с капюшоном и футбольных шортах и откровенно разглядывала его, как будто он был каким-то неведомым зверем, выставленным в зоопарке. Мисс Мэри что-то старательно пережевывала, губы и челюсти ее непрестанно двигались, хотя рот был пуст.
– А это Мисс Мэри Кэмпбелл, моя свекровь, – представила ее Патриция. – Она живет с нами.
Джеймс Харрис протянул руку Мисс Мэри, которая продолжала посасывать собственные губы, с алчностью поглядывая на солонку и перечницу.
– Приятно с вами познакомиться, мадам.
Мисс Мэри, подняв на него свои слезящиеся глаза, некоторое время изучала его лицо, подбородок ее подрагивал, затем взгляд опять вернулся к солонке и перечнице.
– У меня есть фотография, – произнесла она.
– Простите, что помешал вашему ужину, – сказал Джеймс, убирая руку. – Я просто зашел, чтобы вернуть блюдо.
– Не хотите ли присоединиться к нашему десерту? – спросила Патриция.
– Я не могу… – начал Джеймс Харрис.
– Блю, убери со стола, – распорядилась Патриция. – Кори, принеси креманки.
– На самом деле я ужасный сладкоежка, – признался гость, когда Блю тащил мимо него стопку грязной посуды.
– Вы можете сесть здесь. – Патриция кивнула на пустой стул слева от себя. Стул жалобно заскрипел, когда Джеймс Харрис опустился на него, устраиваясь поудобнее. Ведерко мороженого устроилось на столе напротив Картера. Большой столовой ложкой он принялся скрести замерзшую поверхность.
– А чем вы зарабатываете на жизнь? – спросил он племянника миссис Сэвидж.
– Многим, – ответил Джеймс Харрис, в то время как Кори расставляла креманки для десерта перед отцом. – Но в данный момент я накопил немного денег, чтобы вложить их во что-нибудь.
Патриция встрепенулась. Он богат?
– Во что? – Картер выскребал длинные белые завитки мороженого и раскладывал их по креманкам. – Акции и облигации? Малый бизнес? Современные технологии?
– Я думал о чем-нибудь менее глобальном. Может быть, недвижимость.
Картер потянулся через стол и поставил одну креманку перед Джеймсом, затем вставил ложку с толстой рукояткой в руку матери и опустил ее в креманку, стоящую перед ней.
– Это не мое, – ответил он, потеряв интерес.
– Знаете, – вступила в разговор Патриция. – У меня есть подруга по клубу любителей книг, Слик Пейли. Ее муж, Лиланд, как раз занимается недвижимостью. Возможно, он сумеет вам что-нибудь посоветовать.
– Вы член книжного клуба? – заинтересовался Джеймс. – Я люблю читать.
– А каких авторов вы читаете? – спросила Патриция, в то время как Картер кормил свою мать, не обращая на них никакого внимания. Блю и Кори все так же пристально разглядывали гостя.
– Я большой поклонник творчества Айн Рэнд, – ответил Джеймс. – А также Кизи, Гинзбурга, Керуака. Вы читали «Дзен и искусство ухода за мотоциклом»?
– Вы – хиппи? – глядя на него в упор, спросила Кори.
Патриция ощутила, что трогательно благодарна Джеймсу за то, что он не обращает внимания на поведение ее дочери.
– Вы принимаете новых членов? – как ни в чем не бывало продолжал он.
– Фу, – сказала Кори. – Они просто кучка пожилых леди, которые собираются исключительно для того, чтобы выпить вина. Они и книг-то на самом деле не читают.
Патриция не знала, где дочь всего этого набралась. Можно было свалить это все на переходный возраст, но Мэриэллен сказала, что переходный возраст начинается тогда, когда твой ребенок перестает тебе нравиться, а Кори все еще нравилась своей матери.
– Какие книги читаете вы? – спросил Джеймс, все еще игнорируя Кори.
– Да разные. Вот совсем недавно мы прочли замечательную книгу о жизни в милом маленьком гайанском городке в семидесятых годах.
Она не уточнила, что это был «Ворон: нерассказанная история преподобного Джима Джонса и его людей».
– Они берут напрокат фильмы и притворяются, что читают книги, – продолжала выступать Кори.
– Эта книга никогда не была экранизирована. – Патриция заставила себя улыбнуться.
Теперь Джеймс Харрис внимательно смотрел на Кори.
– Есть ли какая-то причина, из-за которой ты не уважаешь свою мать? – серьезным тоном спросил он.
– Она не всегда такая, – попыталась вступиться за дочь Патриция. – Все хорошо.
– Некоторые люди читают книги, чтобы лучше понять собственную жизнь, – сказал Джеймс Харрис, и Кори поежилась под его пристальным взглядом. – Вот, например, что читаешь ты?
– «Гамлета». Это у Шекспира.
– Подходящее чтение. Но я имел в виду то, что ты читаешь для себя, не то, что требуют по учебе.
– У меня нет времени сидеть над книжками. Я вообще-то в школу хожу. И я – капитан футбольной и волейбольной команд.
– Читатель проживает множество жизней, – сказал гость. – У человека, который не читает книг, жизнь всего одна. Но если ты счастлива делать и читать только то, что тебе задают, – вперед! Не мне тебя останавливать. Мне просто кажется, что это грустно.
– Я… – начала было Кори, открыв рот, но остановилась. Никто никогда раньше не называл ее жизнь грустной. – Что бы вы ни говорили… – и она резко откинулась на спинку стула.
«Интересно, – подумала Патриция. – Должна ли я тоже обидеться на него за такую прямолинейность, защитить дочь?» Для нее это было нечто совершенно новое.
– О какой книге вы говорите? – спросил Картер, засовывая в рот матери большую порцию мороженого.
– Мы говорим о литературном клубе вашей жены. Полагаю, я неравнодушен к любителям книг. Я вырос в семье военных, но, куда бы мы ни переезжали, книги всегда были моими лучшими друзьями.
– Потому что других друзей у вас не было, – пробормотала Кори.
Мисс Мэри подняла глаза и уставилась прямо на Джеймса Харриса, Патриция физически ощущала, как скрипят мозги свекрови.
– Где деньги? – сердито спросила Мисс Мэри. – Деньги, которые ты задолжал моему отцу.
За столом воцарилась тишина.
– Что такое, мама? – спросил Картер.
– Ты украдкой вернулся в наш дом, – продолжала Мисс Мэри. – Но я узнала тебя!
Мисс Мэри пристально смотрела на Джеймса, глаза ее грозно сверкали, редкие волоски седых бровей топорщились, обвисшая кожа вокруг рта стянулась в тугой узел. Патриция повернулась к Джеймсу и увидела на его лице странное выражение, как будто он усиленно пытался сообразить, о чем здесь идет речь.
– Она думает, что вы кто-то из ее прошлого, – объяснил Картер. – Увы, но она не всегда находится с нами.
Стул Мисс Мэри с оглушающим скрежетом отодвинулся назад.
– Мама, – Картер подхватил ее под руку, – ты закончила? Пойдем, я помогу тебе.
Она вырвала руку и выпрямилась не отрывая взгляда от Джеймса Харриса.
– Ты – седьмой сын безвкусной матери. – Мисс Мэри сделала шаг по направлению к нему. Ее двойной подбородок затрясся. – Когда настанут Собачьи дни, мы проткнем гвоздями твои глаза!
Она протянула руку и уперлась ею в стол, стараясь удержаться в вертикальном положении. Покачиваясь, она нависала над Джеймсом Харрисом.
– Мама, – сказал Картер. – Успокойся.
– Ты думал, никто не узнает тебя, – продолжала Мисс Мэри. – Но у меня есть твоя фотография, Хойт.
Не двигаясь и даже не мигая, мистер Харрис смотрел на нее.
– Хойт Пикенс! – Мисс Мэри плюнула. Вероятно, она хотела, чтобы у нее это получилось так же лихо, как у деревенского лоточника, но вместо мощного плевка, в пыль разбивающего придорожную грязь, жидкая слюнная масса, щедро сдобренная ванильным мороженым с кусочками непрожеванного цыпленка, пузырем вздулась на ее губах, потом повисла на подбородке и наконец плюхнулась на воротник платья.
– Мама! – воскликнул Картер.
Патриция увидела, как Блю, чуть не задохнувшись от смеха, прикрыл рот салфеткой, Кори отодвинулась на стуле подальше от бабушки, а Картер с другой салфеткой в руке потянулся к матери.
– Простите, – сказала Патриция, обращаясь к Джеймсу Харрису.
– Я знаю, кто ты! – крикнула Мисс Мэри. – Пусть ты и не напялил на себя свой костюм цвета мороженого.
В этот момент Патриция просто ненавидела свою свекровь. В кои-то веки сюда пришел интересный человек, чтобы поговорить о книгах, а та лишила ее даже этого удовольствия.
Совсем не заботясь о том, что может показаться грубой, Патриция схватила Мисс Мэри под мышку и увела из столовой. Было слышно, что едва они вышли из комнаты, как Картер и Кори одновременно заговорили, а мистер Харрис поднялся, но Патриция все-таки надеялась, что еще застанет его в столовой, когда вернется. Она притащила Мисс Мэри в ее комнату, усадила в кресло и вручила пластиковую миску с водой и зубную щетку. Потом вернулась в столовую. Единственный, кто там был, – Картер. Склонившись над креманкой, он посасывал мороженое с ложечки.
– Он здесь? – на всякий случай спросила Патриция.
– Ушел, – ответил Картер, набивая рот мороженым. – Тебе не кажется, что мама что-то сегодня перевозбудилась?
Ложечка Картера звякнула о дно креманки, он встал и вышел из-за стола, предоставив Патриции убирать за ним посуду. Он даже не попытался узнать, что она думает по поводу всего случившегося. В этот момент Патриция страстно ненавидела свою семью. И ей очень хотелось снова увидеть Джеймса Харриса.

Глава 8

Вот как случилось, что следующий полдень застал ее на крыльце желто-белого коттеджа Энн Сэвидж.
Она постучала в дверь с москитной сеткой и подождала. Перед новым особняком через улицу цементовоз вываливал серую вязкую массу в деревянную опалубку для подъездной дорожки. Белый фургон Джеймса Харриса стоял на переднем дворе. Лучи солнца отражались от затемненных окон, заставляя Патрицию щуриться.
С громким треском входная дверь оторвалась от липкой, нагретой солнцем краски. На пороге стоял Джеймс Харрис в огромных темных очках.
– Надеюсь, я не разбудила вас. Я хотела извиниться за вчерашнее поведение моей свекрови.
– Входите скорее, – сказал он, поспешно отступая в тень.
Она представила себе глаза, наблюдающие за ней из всех окон вверх и вниз по улице. Она не могла еще раз войти в этот дом. И где же Франсин? Она чувствовала себя беззащитной и смущенной. И как она не подумала об этом раньше?
– Давайте поговорим здесь, – сказала она, стоя в темном проеме дверей. Все, что она видела, – это его большая бледная рука, лежащая на краю двери. – Здесь такое ласковое солнце.
– Пожалуйста, – сказал он несколько напряженным тоном. – Есть кое-какие обстоятельства.
Патриция испытала искреннее сожаление, услышав это, но все равно никак не могла заставить себя зайти внутрь.
– Оставайтесь или уходите, – зло проговорил Джеймс. – Я не могу быть на солнце.
Оглядев всю улицу, Патриция быстро скользнула в дом.
Он отодвинул ее в сторону, чтобы захлопнуть входную дверь, и ей пришлось продвинуться к холлу. К ее великому удивлению, там оказалось относительно пусто. Вся мебель была отодвинута к стенам вместе с чемоданами, сумками и картонными коробками с барахлом. Позади Джеймс запер дверь и прислонился к ней спиной.
– Сегодня дом выглядит намного лучше, чем в прошлый раз, – сказала она, просто чтобы поддержать разговор. – Франсин замечательно здесь поработала.
– Кто?
– Я видела, как она приехала к вам, когда вышла из вашего дома… тогда… – пояснила она. – Франсин. Вашу уборщицу.
Джеймс Харрис стоял и смотрел на нее сквозь свои солнечные очки, такие темные, что глаза казались провалами в никуда. Патриция уже собиралась сказать, что ей нужно идти, как ноги его подкосились и он медленно съехал по двери вниз.
– Помогите мне, – еле слышно проговорил он.
Его пятки беспомощно скребли по полу, руки бессильно свисали. Вновь сработали инстинкты медсестры, она подошла поближе, широко расставила ноги и, засунув руки ему под мышки, потянула изо всех сил. Он был тяжелым, крепким и очень холодным. И когда он всем своим массивным телом поднялся перед ней, она почувствовала, что его физическое присутствие ошеломило ее. Ее ладони тут же вспотели, и кровь запульсировала в венах до самых предплечий.
Он упал вперед, всем своим весом обрушившись на ее плечи, и от такого близкого контакта у Патриции закружилась голова. Вдвоем они доковыляли до кресла-качалки с продавленной спинкой, стоящего около стены, и он тяжело опустился на сиденье. Освободившись от его веса, она ощутила себя легкой, легче воздуха. Ее ноги едва касались пола.
– Что с вами?
– Меня укусил волк.
– Здесь?
Она видела, как напрягались и расслаблялись мускулы его ног, когда он бессознательно начал медленно раскачиваться в кресле: вперед-назад… вперед-назад…
– Когда я был молод. – Он улыбнулся белозубой болезненной улыбкой. – А может быть, это была всего-навсего бродячая собака, а я придумал, что это был волк, потому что так романтичнее.
– Я вам сочувствую. Было плохо?
– Все думали, что я умру. Несколько дней меня лихорадило, а когда я поправился, оказалось, что это как-то повлияло на мозг – какие-то незначительные повреждения, но они нарушили регулировку сужения и расширения зрачка.
Патриция с облегчением вздохнула, так как все начало потихоньку становиться на места.
– Должно быть, это тяжело.
– Мои зрачки не очень хорошо расширяются, – сказал он. – Поэтому особенно тяжело днем. Из-за этого мои биологические часы сбиты напрочь.
Он беспомощно указал на вещи, стоящие вдоль стен.
– Нужно столько сделать, а я, право, даже не знаю, с чего начать, – вздохнул он. – Я в полной растерянности.
Она посмотрела на коробки и пакеты из винного магазина, подпирающие стены: в них была свалена старая одежда, записные книжки, тапочки, медикаменты, пяльцы для вышивания, пожелтевшие программы телепередач, пластиковые мешки с вещами, наборы проволочных вешалок, пыльные фотографии в рамках, стопки вязаных шерстяных платков, отсыревшие каталоги с купонами из местного супермаркета, перевязанные резинкой пачки использованных карточек для бинго, стеклянные пепельницы и миски, а также шары, внутри которых были подвешены «песчаные доллары» – хрупкие маленькие ракушки морских ежей.
– Все это надо разобрать, – сказала Патриция. – Есть у вас кто-нибудь, кто мог бы помочь? Кто-нибудь из семьи? Брат? Может быть, двоюродные братья или сестры? Жена? – Джеймс отрицательно покачал головой. – Может быть, мне поговорить с Франсин?
– Она уволилась, – буркнул он.
– Это на нее не похоже, – покачала головой Патриция.
– Я собираюсь уезжать, – сказал Джеймс Харрис, пот крупными каплями выступил у него на лбу. – Планировал остаться, но состояние моего здоровья ухудшается. Я чувствую, что мой поезд уходит, и, как бы быстро я ни бежал, мне его не догнать.
Патриции было хорошо знакомо это чувство, но она тут же вспомнила о Грейс, которая ни за что не ушла бы, пока не выяснила бы все, что можно, об этом симпатичном, кажущемся вполне нормальным человеке, но живущем здесь, в Олд-Вилладж, совершенно одиноко: без жены, без детей. Патриция никогда не встречала людей его возраста, у которых за плечами не было бы какой-нибудь интересной истории. Вполне вероятно, она могла оказаться очень маленькой или даже разочаровать ее, но сейчас, изголодавшись по впечатлениям, Патриция была рада ухватиться за любую тайну.
– Давайте посмотрим, что мы сможем сделать вдвоем. Что больше всего вас удручает?
С журнального столика на изогнутых ножках, стоящего рядом с его креслом, Джеймс поднял пачку официальных почтовых отправлений, и это стоило ему таких усилий, словно та весила не меньше пяти сотен фунтов.
– Что мне делать с этим?
Она быстро просмотрела письма. Воздух в комнате был жарким и влажным, спина уже намокла, бисеринки пота выступили на верхней губе.
– Но это все просто. – Она вернула письма на столик. – Я не понимаю, откуда это письмо, вероятно, из какого-то суда по завещаниям, но я позвоню Бадди Барру. Он как раз занимался имущественным правом. Сейчас он, конечно, на пенсии, но состоит в нашей церковной общине. Управление по гидротехническим сооружениям находится здесь рядом, надо лишь немного пройти вверх по улице, изменить имя на счете вы сможете буквально за пять минут. Офис электрической и газовой компании Южной Каролины находится за углом, там вы можете перевести счета за электричество на свое имя.
– Но все это я должен делать лично. А все эти офисы работают днем, когда я совершенно не способен сесть за руль. Из-за глаз.
– Ах… – только и произнесла Патриция.
– Если бы был кто-нибудь, кто мог бы меня туда отвезти…
Патриция тут же поняла, чего он хочет, и почувствовала, как безжалостные челюсти еще одного обязательства начинают сжиматься вокруг ее беззащитного горла.
– Я бы, конечно, могла бы, – поспешно проговорила она, – но сейчас такое время: последняя школьная неделя, знаете, столько дел…
– Вы же сказали, что это займет не более пяти минут.
На какое-то мгновение ее огорошил его заискивающий тон, но затем она почувствовала себя трусихой. Ведь она обещала помочь. А еще ей хотелось побольше разузнать о нем. Нет, она не сдастся так просто, на первом же препятствии.
– Вы правы. Я только схожу за машиной и загоню ее в ваш двор. Я постараюсь как можно ближе подъехать к крыльцу.
– А вы не можете взять мой фургон? – спросил Джеймс.
Патриция слегка оторопела. Она не могла вести чужой автомобиль. К тому же раньше она никогда не управляла фургоном.
– Я… – начала было она.
– Он с затемненными окнами, – напомнил Джеймс.
Конечно. Она кивнула, не видя другого выхода.
– Я сам себя ненавижу за то, что причиняю вам такие неудобства, когда вы так много уже сделали для меня… – начал он явно уже о другом.
Ее сердце упало, но она тут же почувствовала себя эгоисткой. Вчера вечером этот человек пришел в ее дом и был неприязненно встречен ее дочерью и оплеван свекровью. В конце концов, это человеческое существо, нуждающееся в помощи. Естественно, она должна сделать все, чтобы помочь ему.
– Что-то еще нужно сделать? – Она попыталась спросить это как можно мягче и радушнее.
Он перестал раскачиваться.
– Мой бумажник был украден, свидетельство о рождении и прочие документы хранятся дома, и я не знаю, сколько времени может потребоваться, чтобы кто-нибудь доставил их сюда. Можно сделать что-нибудь без них?
Тед Банди с фальшивым гипсом на руке просит Бренду Болл помочь ему донести книги до автомобиля. Эта картина ярко вспыхнула в памяти, но Патриция тут же в негодовании отвергла подобные мысли.
– Это письмо, в котором содержатся условия завещания, поможет вам решить проблему идентификации личности. Этого будет достаточно для водопроводной компании, там мы распечатаем счет на ваше имя с этим адресом и покажем его в офисе электрической компании. Дайте ключи, я подгоню ваш автомобиль.

Из-за затемненных окон передние сиденья тонули в легком сиреневом сумраке, что удачно маскировало их многочисленные потертости и царапины. Что действительно не понравилось Патриции в этом автомобиле – это его задняя часть. Там окна были закрыты прикрученными наглухо досками, чтобы обеспечить абсолютную темноту. Она порядком нервничала, ощущая позади себя эту черную пустоту.
В водопроводной компании обнаружилось, что Джеймс оставил деньги дома. Он очень извинялся, но Патриция без возражений выписала чек на сто долларов на внесение депозита. Он пообещал сразу же по возвращении домой вернуть ей долг. Депозит за газ и электричество был уже двести пятьдесят долларов, и она заколебалась.
– Я не могу просить вас сделать это, – сказал Джеймс Харрис.
Она посмотрела на него: его лицо уже покраснело от солнечных ожогов, под очками виднелись дорожки от бегущих из глаз слез. Ее сочувствие к Джеймсу боролось с тем, что скажет Картер, проверив баланс их чековой книжки. Но ведь это были и ее деньги, разве не так? По крайней мере, Картер всегда говорил так, стоило ей завести речь о своем личном счете: «Эти деньги принадлежат в равной степени нам обоим». Она взрослая женщина и вполне может распоряжаться счетом по своему усмотрению, даже тогда, когда надо было помочь другому мужчине.
Она выписала второй чек и тут же, пока не передумала, молниеносным движением оторвала его от корешка. Она ощущала себя деловой и эффективной. Перед ней ставили задачи, и она находила рациональные решения. Она чувствовала себя Грейс.
Когда фургон вернулся к дому Энн Сэвидж, Патриция хотела остаться на крыльце, пока Джеймс будет ходить за деньгами, но он быстро завел ее внутрь. Было уже почти два часа, и солнце палило вовсю.
– Я быстро вернусь, – сказал он, оставив ее на темной кухне.
Она размышляла, а не открыть ли холодильник, чтобы узнать, что там внутри. Или пройтись по кухонным шкафам. Ведь она до сих пор ничего о нем не знала.
Скрип половиц возвестил о его возвращении.
– Вот, триста пятьдесят долларов. – Он отсчитал на стол потрепанные двадцатки и десятки. Затем улыбнулся Патриции, хотя чувствовалось, что каждое движение доставляет нестерпимую боль его обожженному лицу. – Не могу описать, как много значит для меня ваша поддержка.
– Рада помочь.
– Знаете, – начал он, но тут же замолчал, отвернулся и резко мотнул головой. – Забудьте.
– Что?
– Это будет уже слишком, – сказал он ей. – Вы были столь любезны, что я даже не знаю, как вас за это благодарить.
– Что вы хотели сказать? – потребовала Патриция.
Он застыл на месте.
– Хотели бы вы увидеть нечто действительно крутое? То, что будет нашим с вами секретом?
Мозг Патриции звонил во все колокола, предупреждая об опасности. Она прочитала достаточно, чтобы знать: любой, кто так говорит, особенно незнакомец, вполне может попросить тебя перенести через границу некую посылочку или припарковать автомобиль около ювелирного магазина и не выключать двигатель. Но когда в последний раз кто-либо говорил ей о чем-то «крутом»?
– Конечно, – пересохшим ртом едва выговорила она.
Он ушел и вскоре вернулся с заляпанной синей спортивной сумкой. Он бросил ее на стол и открыл молнию.
Из отверстия сумки пахнуло сырым компостом, Патриция проворно наклонилась и заглянула туда. Сумка была набита деньгами: пятерками, двадцатками, десятками и однодолларовыми купюрами. У Патриции даже боль отступила от левого уха. Дыхание перехватило. Кровь застыла в жилах. Рот наполнился слюной.
– Можно мне их потрогать? – вкрадчиво спросила она.
– Вперед!
Она потянулась за двадцаткой, но решила, что это чересчур, и взяла купюру в пять долларов. К ее большому разочарованию, банкнота была самой обыкновенной на ощупь. Она запустила руку еще раз и теперь вытащила толстую пачку купюр. Это было уже куда существеннее. Только что Джеймс Харрис на ее глазах превратился из просто интересного человека в полноценную тайну.
– Я нашел это в погребе. Восемьдесят пять тысяч долларов. Думаю, это сбережения тетушки Энни.
Это попахивало опасностью. Это было незаконно. Она хотела попросить убрать эти деньги. Она хотела попросить разрешения еще раз потрогать их.
– И что вы собираетесь со всем этим делать?
– Хотел спросить вашего совета.
– Положить их в банк?
– Можете представить, как я приду в Первый Федеральный без документов и с сумкой, полной наличных? – усмехнулся он. – Они вызовут полицию еще до того, как я успею присесть на стул.
– Но вы не можете держать их здесь…
– Знаю, – вздохнул он. – Я совсем не могу спать, зная, что они тут. За последнюю неделю я только и думаю о том, что кто-то вот-вот вломится в дом.
Вот так внезапно Патриции открывались многие тайны, связанные с этим человеком. Он страдал не только от солнца, но и от стресса. А Энн Сэвидж была неприветливой с людьми, потому что хотела, чтобы они держались подальше от ее дома и от ее денег. И, естественно, она не доверяла банкам.
– Нам нужно открыть для вас счет в банке, – сказала Патриция.
– Как?
– Предоставьте это мне. – В голове у Патриции уже возник план. – И наденьте чистую рубашку.

Полчаса спустя они уже стояли у стойки Первого Федерального банка на бульваре Коулмана, Джеймс Харрис усердно потел в своей свежей рубашке.
– Могу я поговорить с Дагом Маки? – спросила Патриция девушку, дежурившую за окошком. Она подумала, что это дочь Сары Шенди, но не была в этом уверена.
– Патриция! – раздался голос откуда-то позади нее. Патриция повернулась и увидела Дага, толстошеего и краснолицего, с пузом, которое еле сдерживали три нижние пуговицы на рубашке. Он шел к ним с широко раскрытыми руками и улыбался. – Говорят, «придет солнышко и к нашим окошечкам», к моему вот точно пришло!
– Пытаюсь помочь моему соседу, Джеймсу Харрису, – сказала Патриция, пожимая пухлую руку, и представила: – Это мой школьный друг Даг Маки.
– Добро пожаловать, сосед, – пророкотал Даг Маки. – Вы не найдете лучшего проводника по Маунт-Плезант, чем Патриция Кэмпбелл.
– У нас несколько деликатная ситуация, – понизив голос, проговорила Патриция.
– А зачем же еще нужна дверь в мой кабинет?
И Даг провел их в свой кабинет, обставленный в духе охотника из Лоукантри: кресла отделаны кожей оттенка «бургундский», а на картинах в рамах изображено все, что можно добыть и съесть: птицы, рыбы, олени. Из окна была видна пересекающая бульвар голубая лента Сим-крик.
– Джеймс хочет открыть счет в банке, но все его документы украдены, – сказала Патриция. – Что ему делать? Ему бы хотелось открыть счет сегодня.
Даг наклонился вперед, прижавшись животом к краю стола, и усмехнулся:
– Дорогуша, это совсем не проблема. Ты станешь поручителем. Будешь отвечать за превышение кредита, но получишь полный доступ к счету. Это лучший способ открыть счет твоему приятелю, пока он будет ждать новые документы. Эти ребята из департамента выдачи водительских прав шевелятся так, словно получают почасовую оплату.
– Это как-нибудь отразится на нашем счете? – спросила Патриция, думая, как будет объяснять все это Картеру.
– Не-а, – мотнул головой Даг. – По крайней мере, до тех пор, пока парень не начнет выписывать по всему городу фальшивые чеки.
Они все минуту смотрели друг на друга, затем нервно рассмеялись.
– Я схожу за бланками документов. – Даг вышел из комнаты.
Патриция и поверить не могла, что ей удастся так легко разрешить эту проблему. Она почувствовала облегчение и некоторое самодовольство, как после большого вкусного обеда. Вернулся Даг и склонился над бумагами.
– Откуда ты? – спросил Даг Джеймса не отрываясь от своих бланков.
– Из Вермонта, – ответил Джеймс Харрис.
– И какой первоначальный взнос ты хочешь сделать? – спросил Даг.
– Вот это. – Патриция помедлила, потом протянула ему чек на две тысячи долларов. Было решено, что делать вклад наличными еще рановато, особенно принимая во внимание, как ужасно Джеймс выглядел сегодня. Он уже отдал ей эти деньги купюрами из сумки, и теперь они жгли ее изнутри кошелька. Ее лицо тоже горело. Губы онемели. Никогда еще она не выписывала чек на такую крупную сумму.
– Отличненько, – сказал Даг ни на секунду не задумавшись.
– Простите, – вмешался Джеймс, – а как вы относитесь к вкладам наличными?
– Очень хорошо, – отозвался Даг не поднимая глаз, так как в этот момент был занят оформлением бумаг. Подышав на печать, он с громким стуком шлепнул ее на бланк.
– Я занимаюсь ландшафтным дизайном, – заявил Джеймс, и Патриция чуть не задохнулась от неожиданности. Он же едва мог выйти за пределы своего дома. – И большинство моих клиентов предпочитают платить наличными.
– Если сумма не превышает десяти тысяч, мы возьмем ее не моргнув глазом, – сказал Даг. – Мы здесь любим денежки. Это вам не Север, где вас заставят прыгать сквозь обруч и петь «Знамя, усыпанное звездами», прежде чем решить, что делать с тем, что и так ваше.
– Это обнадеживает, – улыбнулся Харрис.
Патриция посмотрела на его блестящие от слюны крепкие белые зубы. То, с какой легкостью он врал, заставило ее усомниться во всем, что она сделала для него сегодня утром, и в какой-то момент она даже подумала, что вляпалась по уши и как бы все это ей не вышло боком.
По дороге домой Джеймс непрестанно благодарил и хвалил ее, несмотря на то что ему становилось все хуже. Дошло до того, что ей пришлось буквально волочить его на себе от фургона до крыльца дома, но и тогда он не прекратил петь ей дифирамбы. Она помогла ему улечься в постель и снять ботинки. Он взял ее руку.
– Никто никогда мне столько не помогал. Вы самый добрый человек из тех, кого я встречал за всю свою жизнь. Вы – ангел, посланный мне в трудную минуту.
Он напомнил ей Картера тех времен, когда они только поженились, когда малейшее усилие с ее стороны – будь то приготовленный кофе утром или бисквитный пирог с орехами на десерт – вызывало бурю восторга и непрекращающиеся гимны в ее честь. Энтузиазм нового знакомого был настолько обезоруживающим, что, когда он спросил, какую книгу ее книжный клуб выбрал для чтения в этом месяце, она непроизвольно предложила ему присоединиться к ним с подругами.

Мосты округа Мэдисон
Июнь 1993 года

Глава 9

Май мчался все быстрее и быстрее, торопясь к финишной черте школьного года, к экзаменам и табелям успеваемости; Кори вечно делала уроки у кого-то дома, ее забирали, высаживали, оставляли ночевать; вот уже Патриция готовит закуски к домашней вечеринке Блю по поводу окончания учебного года; пришло время выставлять оценки самим преподавателям; нужно было успеть оплатить пени за не сданные вовремя библиотечные книги до того, как оформят табели; и вот наконец двадцать восьмого мая все резко прекратилось. Дети получили список литературы для летнего чтения, Академия Албемарл закрыла свои двери – в Олд-Вилладж воцарился июнь.
Дни тонули в полуденном зное, газовые баллоны шипели, когда с них отвинчивали крышки. Солнце палило беспощадно и насекомые постоянно гудели в кустах, ненадолго умолкая лишь между тремя и четырьмя часами утра. Жалюзи на всех окнах были опущены, а все двери плотно закрыты. Каждый дом превратился в загерметизированную космическую станцию, кондиционеры надрывались, перемешивая воздух и пытаясь держать приемлемо прохладную температуру, холодильники морозили лед, который на протяжении всего дня сыпался и сыпался в стаканы, пока наконец часов в семь вечера, издав скребущий по ушам звук, не выплевывались несколько последних водянистых комочков. Любая физическая активность требовала неимоверных усилий, даже думать было утомительно.
Сущая правда, Патриция очень хотела сообщить членам «не-клуба», что пригласила на следующее заседание, которое как раз должно было пройти в ее доме, племянника Энн Сэвидж, но жара иссушала мозг и высасывала все силы, и, когда солнце наконец пряталось за горизонт, едва хватало силы воли, чтобы заставить себя встать и идти готовить ужин, поэтому она все откладывала и откладывала это дело на следующий день, пока не подошло время очередной встречи.
«Ну что ж, может, оно так и лучше», – подумала она.
Когда все расположились в ее гостиной, держа бокалы с вином, воду или холодный чай, промакивая шеи бумажными платочками и обмахивая лица веерами, и стали медленно приходить в себя под струями кондиционера, Патриция решила, что настал подходящий момент кое-что сообщить.
– С тобой все в порядке? – спросила Грейс. – Выглядишь так, как будто сейчас выпрыгнешь из кожи.
– Я вспомнила, что не принесла сырную тарелку, – сказала Патриция и скрылась на кухне.
У раковины стояла миссис Грин и мыла посуду после ужина Мисс Мэри.
– Собираюсь после ужина искупать Мисс Мэри, – сообщила она. – Чтобы немного ее охладить.
– Конечно. – Патриция достала блюдо с сыром из холодильника и, снимая с него обертку, немного помешкала, раздумывая, сможет ли использовать ее второй раз, затем, решив, что сможет, оставила пластик рядом с раковиной.
Она принесла блюдо в гостиную и только поставила его на деревянный ящик, который они использовали в качестве кофейного столика, как раздался звонок в дверь.
– Ой, – сказала Патриция тоном того, кто не подал сливки к кофе, – забыла предупредить вас, что Джеймс Харрис решил пока остаться в городе и сегодня присоединится к нам. Думаю, никто не возражает?
– Кто? – спросила Грейс, – как всегда, она сидела выпрямив спину и гордо подняв голову.
– Он здесь? – спросила Китти, тоже пытаясь приосаниться.
– Прекрасно! – проворчала Мэриэллен. – Еще один мужик со своим мнением.
Слик осторожно оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, как ей отреагировать, но Патриция поспешила выскочить из гостиной.
– Я так рада, что вы смогли прийти, – сказала она, открывая входную дверь.
На Джеймсе была клетчатая рубашка, заправленная в джинсы, белые теннисные туфли и плетеный кожаный ремень. Патриция подумала, что теннисные туфли он надел напрасно, это могло не понравиться Грейс.
– Большое спасибо за приглашение, – сказал он, переступил порог ее дома и остановился. Понизив голос так, что она еле слышала его слова из-за стрекота насекомых, проговорил: – Мне уже удалось положить в банк почти половину суммы. Понемногу каждую неделю. Спасибо вам.
Она едва могла слушать что-либо об их общем секрете, когда там, за стеной в гостиной, сидели все эти люди. Она покрылась гусиной кожей, и голова ее слегка закружилась. Она даже не внесла на их общий с Картером счет те две тысячи триста пятьдесят долларов. Она знала, что должна сделать это, но деньги до сих пор лежали в ее гардеробной, засунутые в пару белых перчаток. Ей так нравилось держать их в руках, что она никак не могла с ними расстаться.
– Давайте не будем выпускать прохладный воздух наружу, – сказала она.
Она ввела Джеймса Харриса в комнату и по вытянувшимся лицам своих подруг тут же осознала, что должна была сделать все те телефонные звонки и предупредить их.
– Итак, всем внимание. Это Джеймс Харрис, – представила она его, надевая на лицо улыбку. – Надеюсь, вы не против того, чтобы наш новый сосед сегодня посидел с нами.
Наступила гробовая тишина.
– Большое спасибо, что позволили мне присоединиться к вашему клубу, – сказал Джеймс Харрис.
Грейс тихо откашлялась в бумажный платочек.
– Что же, – первой ответила Китти. – Присутствие мужчины наверняка оживит наши посиделки. Добро пожаловать, высокий смуглый незнакомец.
Джеймс сел на диван рядом с Мэриэллен, напротив Китти и Грейс. Все дружно сомкнули ноги, подоткнули юбки и выпрямили спины. Китти протянула было к сырной тарелке руку, на секунду замешкалась, убрала ее и положила себе на колени. Джеймс прочистил горло.
– Вы читали книгу этого месяца, Джеймс? – спросила Слик и показала ему обложку своего экземпляра «Мосты округа Мэдисон». – В прошлом месяце мы читали «Хелтер Скелтер», в следующем собираемся прочитать «Незнакомец рядом со мной» Энн Рул, так что в этом месяце у нас небольшая передышка.
– У вас, леди, довольно странный подбор книг.
– У нас вообще довольно странное женское общество, – отозвалась Китти. – Патриция говорит, вы собираетесь жить здесь даже после того, что сделала с ней ваша тетя?
Патриция поправила волосы у левого уха и открыла рот, чтобы сказать что-нибудь милое.
– Фактически бабушка, – поправил Джеймс, прежде чем Патриция успела вмешаться. – Я внучатый племянник миссис Сэвидж.
– Ну, это в корне меняет дело, – усмехнулась Мэриэллен.
– Я не понимаю, почему вас не смущает ее дурная слава, – удивилась Китти.
– Долгое время я искал сообщество, похожее на ваше, – с улыбкой сказал Джеймс. – Не просто соседство, а именно настоящее сообщество единомышленников, сообщество, защищенное от хаоса и скоротечных перемен внешнего мира, где признают настоящие семейные ценности, где дети могут целый день гулять на улице без присмотра, пока их не позовут к ужину. И как раз в тот момент, когда я готов был сдаться и думал, что мне никогда не найти подобного места, я приехал сюда, чтобы ухаживать за своей старенькой тетушкой, и нашел то, что так долго искал. Считаю, что мне крупно повезло.
– А вы уже присоединились к церковному сообществу? – спросила Слик.
– А миссис Харрис вскоре тоже присоединится к вам? – в то же время спросила Китти.
Обращаясь к Китти, Джеймс ответил:
– Нет. Никакой миссис Харис, никаких детей, никакой семьи. За исключением старенькой тетушки Энни.
– Это странно, – заметила Мэриэллен.
– А к какой вере вы принадлежите? – снова спросила Слик.
– Что вы читаете? – опять перебила ее Китти.
– Камю, Айн Рэнд, Германа Гессе, – ответил Джеймс. – Я люблю философию. – Он улыбнулся Слик. – И я боюсь, что не принадлежу ни к одной организованной религиозной общине.
– Значит, вы никогда серьезно не задумывались над этим вопросом, – сказала Слик.
– Герман Гессе? – переспросила Китти. – Кажется, на уроках английского Пони читал «Степного волка». Это то, что нравится мальчикам.
Всей своей очаровательной улыбкой Джеймс повернулся к Китти.
– А Пони – это?..
– Это мой старший сын. Его отца зовут Хорс, поэтому младшего мы зовем Пони, еще есть Хани, она старше Пони на год, затем Пэриш, которому этим летом исполнится тринадцать, но он уже сводит нас всех с ума. И Лейси с Мерит, которые бесятся, если даже просто оказываются в одной комнате.
– А чем занимается Хорс? – спросил Джеймс.
– Занимается? – переспросила Китти и прыснула в кулак. – Нельзя сказать, что он занимается. Или занимается чем-то конкретным. Мы живем на ферме Сиви, а там постоянно требуется то чистить заросли, то сжигать то, что вычистил, то что-то ремонтировать. Я хочу сказать, что, когда живешь в таком месте, как наше, приходится трудиться с утра до ночи, чтобы крыша не обвалилась тебе на голову.
– Когда-то в Монтане мне приходилось управлять недвижимостью, – сказал гость. – Возможно, ваш муж, Хорс, мог бы меня многому научить.
«Монтана?» – удивилась про себя Патриция.
– Хорс? Научить? – рассмеялась Китти и повернулась к остальным. – Я еще не рассказывала вам о пиратском кладе Хорса? Несколько лет назад появился какой-то прохиндей, которому нужны были инвестиции на поиски пиратских сокровищ, или артефактов конфедератов, или еще чего-то столь же невероятного. У них была шикарная презентация со слайдами и очень красивые папки с бумагами – и этого хватило, чтобы Хорс выписал им чек.
– Лиланд предупреждал его, что это мошенничество, – сказала Слик.
– Лиланд? – заинтересовался Джеймс.
– Мой муж, – объяснила Слик, и все внимание Джеймса переключилось на нее. – Он застройщик.
– Я бы вложил деньги в недвижимость. Если найдется какой-нибудь надежный проект.
Грейс сидела с каменным лицом, и Патриции очень, очень хотелось, чтобы все перестали говорить о деньгах и поговорили о чем-то еще.
– В настоящий момент мы работаем над очень интересным проектом, который называется Грейшиос-Кей, – просияла Слик. – Это закрытый коттеджный поселок на севере, неподалеку от Сикс-Майл. Он поистине оживит окружающую обстановку. Закрытые поселки позволяют вам самим выбрать себе соседей, – таким образом, вокруг оказываются только те люди, которых вы сами хотели бы видеть около вас и ваших детей. Я надеюсь, что к концу века все мы будем жить в подобных закрытых поселках.
– Мне бы хотелось побольше узнать об этом, – сказал Джеймс, что заставило Слик потянуться к своей сумочке и достать оттуда визитную карточку.
– Откуда вы, мистер Харрис? – спросила Грейс.
Патриция хотела было объяснить, что Джеймс родился в семье военного и ему пришлось поколесить по всей стране, когда он коротко сказал:
– Я вырос в Южной Дакоте.
– Думала, ваш отец был военным, – удивилась Патриция.
– Да, был, – кивнул Джеймс. – Но он закончил свою карьеру, когда находился в Южной Дакоте. Мои родители развелись, когда мне было десять, и меня воспитывала мать.
– Если допрос окончен и все удовлетворили свое любопытство, – сказала Мэриэллен, – я бы хотела приступить к обсуждению книги этого месяца.
– Ее муж – офицер полиции, – понизив голос, пояснила Джеймсу Слик. – Вот почему она столь прямолинейна. Между прочим, не хотели бы вы в это воскресенье посетить службу в церкви Святого Иосифа?
Не дав ему ответить, Мэриэллен резко проговорила:
– Пожалуйста, не могли бы мы наконец-то разделаться с этой книгой?
Слик послала Джеймсу улыбку, говорящую: «Позже мы еще обсудим это», и обратилась к Мэриэллен:
– Неужели тебе не понравились «Мосты округа Мэдисон»? После книги прошлого месяца я испытала истинное облегчение. Простая добрая старомодная история любви женщины и мужчины.
– Который явно серийный убийца, – произнесла Китти не сводя глаз с Джеймса Харриса.
– Я думаю, мир меняется с такой бешеной скоростью, что людям необходима простая, полная надежд история, – продолжала Слик.
– О психопате, который переезжал из города в город, соблазнял женщин, а потом убивал их, – добавила Китти.
– Ну-у, – протянула Слик, потрясенно перебирая свои записи, и откашлялась. – Мы выбрали эту книгу, поскольку она рассказывает о силе притяжения, которое может возникнуть между совершенно незнакомыми друг с другом людьми.
– Мы выбрали эту книгу, чтобы ты наконец перестала нам ее предлагать, – уточнила Мэриэллен.
– Я не думаю, что в книге достаточно доказательств того, что главный персонаж действительно был серийным убийцей. – Слик посмотрела на Китти.
Та подняла свой экземпляр книги, пестрящий ярко-розовыми закладками, и помахала им в воздухе.
– У него нет ни семьи, ни корней, ни прошлого. Он даже не ходит в церковь. В современном мире это выглядит более чем подозрительно. Вы видели новые водительские права? На них нанесена голограмма. А я помню времена, когда это был всего лишь кусок картона. Мы уже не то общество, что позволяет людям без какого-то определенного места жительства беспрепятственно болтаться по дорогам. Больше не такое.
– Но у него был постоянный адрес, – возразила Слик, на что Китти закатила глаза.
– Он прибывает в город, и вы заметили, что он ни с кем не разговаривает? Но он намечает своей целью эту Франческу, которая совершенно одинока, и это как раз то, что нужно таким, как он. Такие мужчины выбирают именно таких женщин, беззащитных и доверчивых, и организуют как бы «случайную» встречу, и ведут себя так мило, так соблазнительно, что женщины тают и приглашают их в свой дом. Но когда он приезжает к ней, он очень осмотрителен, никто не видит, где он паркует свой автомобиль. Затем он ведет ее наверх и целыми днями делает там с ней, что хочет.
– Это романтическая история, – настаивала Слик.
– Я думаю, у него не все дома, – сказала Китти. – Этот Роберт Кинкейд использует фотоаппарат как своего рода приманку, он играет народные песни на гитаре, нам рассказывают, что, будучи еще ребенком, он пел песни, что поют во французских кабаре, и покрывал стены своей комнаты надписями, которые находил «приятными для слуха». Могу представить себе его бедных родителей!
– А что думаете вы? – обратилась Мэриэллен к Джеймсу Харрису. – Я никогда не встречала мужчину без собственного мнения. Роберт Кинкейд – романтик, американская икона или бродяга, убивающий женщин?
Джеймс Харрис одарил всех застенчивой ухмылкой.
– Совершенно ясно, что я читал совершенно другую книгу. Она в корне отличается от той, что вы тут обсуждаете, леди. Но сегодня я узнал много всего интересного. Пожалуйста, продолжайте.
«По крайней мере, он старается», – подумала Патриция. Все остальные, казалось, прямо из кожи лезли, пытаясь быть как можно более неприятными.
– Из «Мостов» мы можем вынести, – сказала Мэриэллен, – что мужик всегда перетягивает одеяло на себя. Описание всей жизни Франчески занимает менее одной страницы. Она родила и растила детей, она пережила Вторую мировую войну в Италии, а всё, что сделал он, это развелся, – ну, если верить Китти, еще убивал людей, – но про него мы читаем снова и снова, страницу за страницей, главу за главой.
– Ну, он же и есть главный герой, – заступилась Слик.
– А почему всегда главным героем должен быть мужчина? – снова возмутилась Мэриэллен. – Жизнь Франчески не менее интересна, чем его.
– Женщины всегда говорят то, что думают, – сказала Слик. – Им не надо ждать приглашения. А в Роберте Кинкейде сокрыта глубина.
– Ну да, – кивнула Китти. – Кому приходилось стирать подштанники своих мужей – прекрасно понимает, какая глубина там сокрыта.
– Он… – Слик замолчала, подбирая слово. – Он – вегетарианец. Я думаю, что никогда не встречала ничего подобного.
Благодаря Блю Патриция точно знала, что сейчас скажет Китти.
– Гитлер был вегетарианец, – подтвердила ее догадку Китти. – Патриция, ты бы изменила мужу с незнакомцем, появившимся на твоем крыльце в полном одиночестве, только потому, что он вегетарианец? Ты бы, наверное, по крайней мере, захотела проверить его водительское удостоверение, не так ли?
Патриция увидела, что Грейс с напряженным вниманием смотрит прямо на нее с другого конца комнаты. Потом заметила, что Слик тоже уставилась на нее, но тут поняла, что обе они смотрят на входную дверь за ее спиной. Полная мрачных предчувствий, она обернулась.
Насквозь мокрая и совершенно голая Мисс Мэри стояла в дверном проеме.
– Я нашла твою фотографию, Хойт, – скрипучим голосом проговорила она.
Сначала Патриция подумала, что на свекрови какая-то простыня телесного цвета, фалдами свисающая с ее плеч, но потом взгляд сконцентрировался на варикозных венах, покрывающих бедра, багровых росчерках на отвисших грудях, вялом морщинистом животе и редких седых волосах на лобке. Это было похоже на труп, выброшенный на берег.
Пять долгих жутких секунд никто не двигался.
– Где деньги моего отца? – яростным, срывающимся голосом закричала Мисс Мэри, не спуская глаз с Джеймса Харриса. – Куда пропали дети, Хойт?
Голос эхом отражался от стен комнаты, а похожая на ведьму из ночных кошмаров женщина размахивала перед собой маленьким белым квадратом картона.
– Думал, никто не узнает тебя, Хойт Пикенс?! – выла она. – Но у меня есть фотография!
Патриция вылетела из своего кресла, схватила со спинки пушистый голубой вязаный плед и быстро укутала в него Мисс Мэри. Вырываясь из пледа, та продолжала размахивать фотографией.
– Посмотри! – хрипела она. – Посмотри на него!
Патриция, стараясь удержать ее в середине голубого кокона, туже стягивала углы пледа – и вот рука с фото оказалась прямо перед лицом самой Мисс Мэри, и оно как-то сразу обмякло.
– Нет! – прохрипела она. – Нет, неверно. Не этот.
Из холла в комнату вбежала перепуганная миссис Грин.
– Простите, ради бога!
– Ничего страшного, – проговорила Патриция, продолжая скрывать наготу Мисс Мэри от тех, кто находился в гостиной.
– Я отошла ответить на телефонный звонок, – оправдывалась миссис Грин, обнимая Мисс Мэри за плечи через плед. – Всего лишь на секунду.
– Всё в порядке, – сказала Патриция достаточно громко, чтобы все в комнате тоже услышали это. Она и миссис Грин вывели Мисс Мэри за дверь гостиной.
– Неверно, – растерянно повторяла Мисс Мэри, покорно покидая гостиную, весь ее воинственный пыл спал. – Не тот.
Всю дорогу до комнаты-из-гаража миссис Грин не переставала говорить, как она сожалеет о случившемся. Мисс Мэри, пока ее вытирали полотенцами, продолжала прижимать к груди фотоснимок и не выпустила его, даже когда миссис Грин уложила ее в кровать. Патриция пошла обратно в гостиную, но столкнулась со всеми в холле. Джеймс Харрис говорил о своих планах заехать на ферму Сиви, чтобы обсудить что-то с Хорсом, посетить службу в церкви Святого Иосифа и познакомиться с Лиландом. Патриция хотела спросить Грейс, почему та весь вечер была столь молчалива, но, пока приносила извинения всем за случившееся, подруга тихонько выскользнула за дверь. Потом и вся толпа вытекла на улицу, оставив Патрицию в полном одиночестве.
– Что здесь происходит? – окликнула ее Кори с верхней площадки лестницы. – Почему кричала бабушка Мэри?
– Ничего страшного. Она слегка обозналась.
Патриция вышла на крыльцо и увидела, как передние фары автомобиля Китти выворачивают с подъездной дорожки. Она отметила про себя, что завтра надо всем позвонить и извиниться еще раз, затем вернулась в гаражную комнату.
Мисс Мэри лежала на своей больничной кровати, все так же прижимая к груди снимок. Миссис Грин сидела рядом, видимо желая особой бдительностью загладить свой проступок.
– Это он, – шептала Мисс Мэри. – Это он. Я знаю, где-то у меня есть эта фотография.
Патриция вытянула картонку из пальцев свекрови. Это был старый черно-белый снимок священника, окруженного толпой угрюмых детей, сжимающих в руках пасхальные корзинки, они стояли на фоне церкви, которую Мисс Мэри посещала в Кершо.
– Я найду ее. – В доносившемся с кровати шепоте звучало обещание. – Я найду ее. Я точно знаю это.

Глава 10

Пока Мисс Мэри засыпала, Патриция сидела рядом, убеждая миссис Грин в том, что не винит ее в случившемся. После того как дыхание старушки выровнялось и стало глубоким, Патриция проводила сиделку и долго смотрела вслед удаляющимся фонарям ее машины, стоя на подъездной дорожке. «Как так вышло, что сегодня все пошло не так?» – думала она. Частично в этом была и ее вина. Она устроила гостям засаду, неожиданно предъявив Джеймса Харриса, а они, в свою очередь, устроили засаду ему. Частично была виновата книга. Она всех страшно раздражала, но иногда они потакали Слик, потому что чувствовали к ней некоторую жалость. Но главная причина была в Мисс Мэри. «Становится слишком сложно, справимся ли мы?» – размышляла Патриция. Если Картер придет сегодня до одиннадцати, она обязательно обсудит это с ним.
Непереносимо жаркий порыв ветра налетел из гавани и наполнил вечер шорохом бамбуковых листьев. Воздух казался тяжелым и плотным, и пришла мысль, что, возможно, это и вызывает во всех какое-то непонятное беспокойство. Дубы над головой раскачивались, их ветви описывали в воздухе круги и разные замысловатые фигуры. Одинокий уличный фонарь в конце подъездной дорожки отбрасывал тонкий серебристый конус, который делал ночь вокруг еще чернее, и Патриция почувствовала себя беззащитной. Ей померещился запах использованных памперсов и тухлой кофейной гущи, привиделась миссис Сэвидж в розовой ночной рубашке, сидящая на корточках и запихивающая в рот сырое мясо, и голая, словно освежеванная белка, Мисс Мэри, с волосами, по которым струится вода, размахивающая перед собой совершенно бесполезной фотографией, и Патриция бросилась к входной двери, с силой вырвала ее у ветра, захлопнула и задвинула засов.
Сначала на кухне, а потом и по всему дому раздался дребезжащий звук. Не сразу Патриция осознала, что это телефон.
– Патриция? – сказали на том конце, когда она подняла трубку. Помехи мешали узнать голос. – Это Грейс Кавана. Прости, что звоню так поздно.
В трубке что-то потрескивало. Сердце Патриции все еще бешено колотилось.
– Совсем не поздно. – Патриция попыталась успокоиться. – Мне очень жаль, что все так получилось.
– Я звоню спросить, как там Мисс Мэри.
– Она спит.
– И хотела тебе сказать, что мы всё понимаем. Со стариками такое случается.
– Прости за Джеймса Харриса. Я действительно хотела рассказать про него заранее, но как-то откладывала и откладывала…
– Лучше бы его там не было. Мужчины не понимают, как это – ухаживать за пожилыми родственниками.
– Ты сердишься на меня? – За все пять лет их дружбы это был первый прямой вопрос, который она осмелилась задать Грейс.
– А почему я должна на тебя сердиться?
– Из-за Джеймса Харриса.
– Мы с тобой не школьницы, Патриция. Я считаю, что вечер был испорчен из-за книги. Спокойной ночи.
Грейс оборвала разговор.
Патриция постояла на кухне с трубкой в руках, потом положила ее на рычаг. Почему Картера здесь нет? Это его мать. Ему нужно было увидеть ее такой, чтобы понять: им срочно требуется помощь. Ветер дребезжал окнами кухни, и больше не хотелось оставаться одной внизу.
Патриция поднялась по лестнице и осторожно постучалась в дверь Кори, одновременно распахивая ее. Свет был выключен, и в комнате было темно, что несколько озадачило Патрицию. Чего ради Кори так рано легла спать? Дверь открылась пошире, и свет из коридора упал на кровать. Она оказалась пуста.
– Кори? – позвала Патриция, вглядываясь в темноту.
– Мам, – отозвалась Кори из тени за гардеробом. – У нас на крыше кто-то есть.
Холодная вода пробежала по венам Патриции. Она вошла из освещенного коридора в спальню Кори и остановилась сбоку от двери.
– Где? – прошептала она.
– Над комнатой бабушки, – в ответ прошептала Кори.
Какое-то время они обе стояли пораженные страхом, пока Патриция не осознала, что она единственный мыслящий здраво взрослый в этом доме и потому должна что-то предпринять. Она заставила себя подойти к окну.
– Смотри, чтобы он не увидел тебя, – сказала Кори.
Патриция постаралась встать прямо напротив окна, ожидая увидеть мужской силуэт на фоне звездного неба, но видела лишь темные четкие очертания крыши с зарослями бамбука позади нее. Она подпрыгнула, неожиданно услышав рядом с собой голос Кори:
– Я видела его. Клянусь, я видела.
– Теперь там никого нет.
Она подошла к двери и включила верхний свет. Несколько секунд они стояли ослепленные, пока не привыкли глаза. Первое, что увидела Патриция, была полупустая миска со старыми хлопьями, стоящая на подоконнике: кукурузные хлопья с молоком уже засохли, превратившись в кирпич. Патриция хотела сказать, чтобы дочь не таскала еду в комнату, но та выглядела такой испуганной и беззащитной, что она промолчала.
– Надвигается буря, – сказала вместо этого она. – Я не буду выключать свет в коридоре и оставлю дверь в твою комнату открытой, чтобы папа, когда вернется, не забыл пожелать тебе спокойной ночи.
Она подошла к кровати и откинула стеганое одеяло.
– Не хочешь почитать? – спросила она, и тут ее взгляд упал на синий пластиковый ящик, который Кори использовала вместо тумбочки. Поверх журналов, которые обычно читают девчонки ее возраста, лежал «Жребий Салема» Стивена Кинга. Все встало на свои места.
Кори перехватила ее взгляд.
– Я ничего не придумала, – обиженно сказала она.
– Конечно, нет, – ответила Патриция.
Обезоруженная отказом матери вступать в спор, Кори легла в кровать. Патриция включила ночник, выключила большой свет и вышла из комнаты, оставив дверь открытой.
Блю уже лежал в кровати в своей спальне, натянув одеяло до ушей.
– Спокойной ночи, Блю, – не заходя в его темную комнату, сказала Патриция.
– На заднем дворе прячется какой-то дядька.
– Это ветер, – начала успокаивать сына Патриция, пробираясь между разбросанной одеждой и игрушками к его кровати. – Это из-за него дом кажется таким страшным. Хочешь, я оставлю свет включенным?
– Он залез на крышу, – настаивал Блю, и, как раз в тот момент, когда Патриция хотела возразить, она ясно услышала звук шагов у себя над головой.
Это не было шелестом падающих листьев или скрежетом веток по черепице. Это не было глухим шуршанием ветра в трубах. Всего в нескольких футах над головой отчетливо прозвучал одиночный тихий стук.
Сердце буквально остановилось, кровь заледенела. Патриция так сильно задрала голову, что что-то хрустнуло, и задержала дыхание. Она вслушивалась так усиленно, что различила, как кровь гудит у нее в ушах. И вот снова осторожный стук, теперь между нею и Блю. По крыше определенно кто-то шел.
– Блю, – позвала она. – Иди ко мне.
Он вылетел из своей кровати и обхватил ее талию руками. Они пошли вдвоем, наступая на одежду, книги и игрушки. Под ногой хрустнула пластиковая фигурка, и они метнулись к выходу из спальни.
– Кори, – тихо, но настойчиво, позвала Патриция из коридора. – Иди сюда.
Кори выскочила из кровати, подбежала к матери и обняла ее с другой стороны. Патриция провела детей вниз по парадной лестнице и усадила на первую ступеньку.
– Нужно, чтобы вы посидели здесь, – прошептала она. – Я проверю двери.
Она быстро прошла через нижний холл к задней двери и повернула засов, каждую секунду ожидая, что вот-вот за окном в двери увидит мужской силуэт, мощная рука выбьет стекло и утащит ее в темноту ночи. Затем она проверила дверь, ведущую с веранды на задний двор, – боже, как много дверей, – и по ступеням спустилась вниз в комнату Мисс Мэри, по пути включая повсюду свет.
Мисс Мэри начала крутиться и постанывать на кровати. Не обращая на нее внимания, Патриция бросилась к двери в кладовой, чтобы убедиться, что выход к мусорным бакам тоже наглухо заперт.
Потом она вернулась в прихожую, включила свет на переднем крыльце и снова прошла на веранду, чтобы включить прожекторы. Их свет заполнил задний двор.
– Кори, – позвала Патриция с веранды. Она не сводила глаз с залитого беспощадным белым светом участка, в лучах прожекторов ясно виднелась каждая травинка. – Принеси мне беспроводной телефон.
Она услышала топот ног в нижнем холле, потом в гостиной, и вот уже дети стоят рядом. Кори вложила ей в ладонь тяжелый пластиковый прямоугольник. Патриция почувствовала, что преимущество на ее стороне. Двери заперты, можно видеть все, что происходит вокруг, она и дети в безопасности. В мгновение ока она могла набрать номер полицейского отделения Маунт-Плезант. Мэриэллен говорила, что они приезжают через три минуты.
Держа палец на кнопке вызова, Патриция не отрываясь смотрела на окна. Прожекторы освещали каждую деталь заднего двора: странную впадину посередине, стволы дубов, покрытые ржаво-желтыми пятнами из-за переизбытка железа в воде Маунт-Плезант, кусты герани, отделяющие их двор от двора Лангов, с одной стороны, и цветочные клумбы, отделяющие их от Митчеллов, – с другой.
Но там, куда не достигал свет, глухой стеной нависала ночь. Патриция чувствовала, как из темноты кто-то наблюдает за ее домом, видит в освещенных окнах веранды ее и ее детей. Шрам на левом ухе начал пульсировать. Ветер раскачивал кусты и деревья. Где-то в глубине дома что-то поскрипывало, гудели трубы. Патриция и дети пристально вглядывались, пытаясь обнаружить снаружи то, чему там было не место.
– Мама, – позвал Блю, голос его был тихим, но напряженным.
Сын не мигая смотрел под потолок. Крыша веранды находилась под окнами ее спальни и была покрыта черепицей, нависающий край которой был сейчас хорошо освещен снизу, и Патриция уловила, как что-то медленно перемещается по этому краю. Присмотревшись внимательнее, она совершенно ясно увидела человеческую руку: та несколько секунд оставалась в поле зрения и внезапно исчезла.
Патриция надавила пальцем на кнопку и крепко прижала телефонную трубку к уху. Сухой треск статического электричества заставил ее инстинктивно отодвинуть ее.
– Служба спасения? Алло? Я Патриция Кэмпбелл. – В трубке что-то громко зашипело. – Я и мои дети… Мы в доме номер двадцать два по Пьератес-Круз. – Глухие хлопки перекрыли дребезжащий человеческий голос на том конце. – Кто-то вломился в наш дом, а мы здесь совсем одни.
И в этот момент она вспомнила, что окно в ванной на втором этаже открыто.
Не раздумывая ни секунды, Патриция вручила Кори телефонную трубку, приказав на ходу: «Не переставай говорить», – и бросилась через темную прихожую к лестнице.
– Пожалуйста! – услышала она жалобный голос Кори за своей спиной, уже взбегая вверх.
Если проползти по крыше веранды до угла, то, подтянувшись, можно было с легкостью попасть на главную крышу, перейти на другую сторону и спуститься на крышу крыльца, которая находилась прямо под окном ванной комнаты. Окно там Патриция открыла, чтобы выветрился запах лака для волос, которым она пользовалась перед каждым собранием книжного клуба.
Она чувствовала, как что-то темное и ужасное мчится наперегонки с нею к открытому окну. Ноги толкали ее все выше и выше по ступеням, грудь судорожно вздымалась, дыхание перехватывало, горло жгло, кровь стучала в висках. Оттолкнувшись от перил на верхней площадке лестницы, она кинулась в темную спальню.
В окне слева светились огни гавани, справа она почувствовала поток жаркого воздуха, шедший с улицы. Она кинулась навстречу этому потоку сквозь темноту спальни, мимо дверей гардеробной. Больно стукнувшись животом о край столешницы раковины, она дотянулась до окна, захлопнула его и опустила щеколду. Что-то темное скользнуло снаружи, на мгновение перекрыв ночное небо. Она в ужасе отдернула руки.
Нужно было покинуть дом. Она вспомнила про Мисс Мэри, та не смогла бы бежать и даже, вероятно, просто уйти из дома через задний двор посреди ночи. Кому-то следовало остаться. Патриция снова кинулась через спальню, вниз по лестнице, через холл и гостиную.
– Телефон не работает. – Кори протянула ей аппарат.
– Мне нужно выйти, – сказала детям Патриция. Она взяла их за руки и отвела через гостиную и кухню к задней двери.
Кто-то хотел проникнуть в дом. Она не имела ни малейшего понятия, когда придет Картер. У них не было возможности позвать на помощь. Требовалось добраться до телефона и увести этого кого-то подальше от ее детей.
– Я хочу, чтобы потом вы пошли к Мисс Мэри. Закройте эту дверь и дверь ее комнаты и никого-никого не впускайте.
– А ты? – спросила Кори.
– Я побегу к Лангам и вызову полицию, – ответила Патриция. Она оглядела ярко освещенный двор. – Это займет не более минуты.
Блю начал плакать. Патриция отперла дверь.
– Готовы? – спросила она.
– Мам?..
– Никаких вопросов. Запритесь и сидите вместе с бабушкой.
Она повернула ручку, открыла дверь – и внутрь шагнул мужчина.
Патриция закричала. Мужчина схватил ее за руки.
– Тпру! – сказал Джеймс Харрис.
Патриция покачнулась, ноги подкосились, и пол устремился ей навстречу. Сильные руки Джеймса подхватили ее.
– Я увидел свет на заднем дворе вашего дома. Что происходит?
– Там кто-то был, – ответила Патриция, она с облегчением выдохнула, понимая, что помощь прибыла. Перекрывая стук собственного сердца, добавила: – На крыше. Мы пытались дозвониться в полицию, но телефон не работает.
– Все хорошо, – успокаивая ее, проговорил Джеймс. – Теперь я здесь. Нет нужды звонить в полицию. Надеюсь, никто не пострадал?
– Мы в порядке, – сказала Патриция.
– Я проверю, как там Мисс Мэри, – сказал Джеймс Харрис, осторожно отодвигая Патрицию в сторону. Он обошел ее и детей и стал все дальше и дальше углубляться в темноту нижнего холла.
– Нужно позвонить в полицию, – возразила Патриция.
– Никакой необходимости. – Джеймс уже достиг середины холла.
– Они будут здесь через три минуты, – сказала она.
– Я посмотрю, как там Мисс Мэри, а потом проверю крышу, – отозвался Джеймс с дальнего конца холла.
Внезапно Патриция поняла, что вовсе не хочет, чтобы Джеймс оказался в комнате наедине с Мисс Мэри.
– Нет! – сказала она так громко, что он замер.
Он стоял, положив одну руку на дверь комнаты Мисс Мэри, потом медленно обернулся.
– Патриция, успокойтесь, – так же медленно проговорил он.
– Полиция? – Патриция сделала шаг к телефону и сняла трубку.
– Не надо, – сказал Джеймс, и она подумала, почему это он не хочет, чтобы она вызывала полицию. Весь его вид как будто говорил ей: «Ничего не делай! Никуда не звони!»
Мысли ее прервали блики синих огней на стенах и яркий белый свет, хлынувший в окна нижнего холла.

Еще через сорок пять минут, когда полицейские все еще рыскали с фонариками по кустам, приехал Картер. Один из полицейских большим автомобильным прожектором освещал крышу, на которой работали два офицера. На подъездной дорожке соседнего дома стояли Джи Митчелл и ее муж Бо, наблюдая за происходящим.
– Патти? – позвал Картер, войдя в прихожую.
– Мы здесь! – крикнула Патриция, и через мгновение он спустился в комнату матери.
Патриция решила, что им лучше оставаться всем вместе в одной комнате. Джеймс Харрис уже дал показания полиции и ушел. Он сообщил, что вернулся удостовериться, что с Патрицией все в порядке, потому что вечером ее свекровь сорвала заседание книжного клуба, и подошел к черному ходу, увидев огни на заднем дворе.
– Все в порядке? – поинтересовался Картер.
– Все хорошо, – ответила Патриция. – В порядке? Ну, просто испуганы.
Кори и Блю обняли отца.
– Тот парень нас спас, – сказала Кори.
– Кто-то влез на крышу и обязательно добрался бы до нас, если бы он не пришел, – поддержал сестру Блю.
– Тогда я рад, что он оказался здесь, – согласился Картер и повернулся к Патриции. – Так ли уж необходимо было звать сюда национальную гвардию? Бог мой, Патти! Соседи могут подумать, что я бью жену или что-нибудь в этом роде.
– Хойт, – раздалось с кровати Мисс Мэри.
– Хорошо, мама, – отозвался Картер. – Сегодня была длинная ночь. Я думаю, всем нам надо просто успокоиться.
Патриция не знала, сможет ли она теперь когда-нибудь успокоиться.

Глава 11

Они уложили Блю и Кори спать, и она рассказала Картеру обо всем, что произошло.
– Я не говорю, что это только твое воображение, – сказал Картер, когда она закончила, – но ты так взвинчена после этих собраний. Эти жуткие книги, что вы читаете…
– Нам нужна тревожная кнопка, – перебила она его.
– И как это сможет помочь? Послушай, я обещаю тебе, что в ближайшее время постараюсь приходить домой до наступления темноты.
– Нам нужна тревожная кнопка, – повторила она.
– Давай, прежде чем ввязываться во все эти хлопоты и расходы, посмотрим как ты будешь чувствовать себя в течение следующих нескольких недель.
– Пойду погляжу, как там Мисс Мэри. – Она встала с кровати и вышла из комнаты.
Она проверила запоры на входной и задней дверях и веранде, оставляя везде на своем пути включенный свет, и пошла к Мисс Мэри. Комнату заливал оранжевый свет ночника. Патриция двигалась тихо, думая, что Мисс Мэри спит, но потом увидела, как в открытых глазах свекрови отражается оранжевый огонек.
– Мисс Мэри? Вы не спите?
Простыня зашевелилась, и на поверхность с трудом вылезла скрюченная рука, тут же, не добравшись до цели, она, лишившись сил, безвольно опала на груди.
– Не сплю, – пробормотала Мисс Мэри, облизывая губы. – Не сплю…
Патриция подошла к ограждению кровати.
– Все в порядке, – сказала она. Она знала, почему Мисс Мэри не спит.
Женщины долго молчали, слушая, как порывы горячего ветра стучат в стекло за задернутыми шторами, наконец Патриция спросила:
– Кто такой Хойт Пикенс?
Она не ждала ответа, но услышала скрипучий голос Мисс Мэри:
– Он убил моего отца.
У Патриции перехватило дыхание. Раньше она никогда не слышала этого имени. Кроме того, Мисс Мэри обычно забывала о людях, которые всплывали на поверхность ее памяти, спустя пару секунд после того, как их называла. И очень давно не случалось, чтоб старушка потом могла связать имя с реальными событиями из своей жизни.
– Почему вы так говорите? – как можно мягче спросила Патриция.
– У меня есть фотография Хойта Пикенса. В его костюме цвета мороженого.
Патриция почувствовала, как от хриплого голоса свекрови у нее зачесался шрам на ухе. Ветер старался раскрыть окна, тряс стекла, искал путь внутрь. Собравшись с силами, рука Мисс Мэри скользнула по одеялу в сторону Патриции, та присела и взяла мягкие холодные пальцы старушки в свои.
– Как он познакомился с вашим отцом?
– Мой отец с приятелями перед ужином сидели на заднем крыльце, передавая друг дружке фляжку, – начала вспоминать Мисс Мэри. – Мы, дети, поужинали рано и вышли поиграть во двор, а потом увидели на дороге человека в костюме цвета ванильного мороженого. Человек завернул в наш двор, и мужчины спрятали фляжку, так как в те времена выпивка была вне закона. Человек подошел к моему отцу и сказал, что его зовут Хойт Пикенс, и спросил, может ли отец подсказать ему, где раздобыть немного «слюны кролика». Так все называли кукурузный виски, который готовил мой отец: этот виски мог заставить кролика плюнуть в глаз бульдогу. Человек заявил, что ехал поездом из Цинциннати, у него запылилось горло и он хотел бы промочить его. Мистер Люкенс достал и протянул Хойту Пикенсу фляжку. Тот сделал глоток и сказал, что побывал везде от Чикаго до Майами и что это лучший напиток из тех, что он когда-либо пил.
Патриция сидела затаив дыхание. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она слышала от Мисс Мэри такую долгую и связную историю.
– Тем вечером мама и папа поссорились. Хойт Пикенс предложил папе купить у него немного «слюны кролика», чтобы продать в Колумбии, но мама сказала «нет». В те времена хлопок стоил десять центов, а мясо сорок. Преподобный Бак говорил, что хлопковый долгоносик появился из-за большого количества общественных бассейнов. Правительство обложило налогами всё: начиная с сигарет и кончая кривыми ногами, но благодаря «слюне кролика», что делал папа, на нашем кукурузном хлебе всегда была патока.
Мама сказала ему, что змее, высунувшей голову, эту голову обычно отрубают, но папа устал с трудом сводить концы с концами, потому не послушал ее и продал двенадцать банок «слюны кролика» Хойту Пикенсу, и Хойт Пикенс поехал в Колумбию и быстро продал их, затем вернулся и попросил еще дюжину. Он продал и эти, вскоре у папы появился второй перегонный аппарат, он уходил на закате и возвращался на рассвете, весь день спал.
С тех пор Хойт Пикенс регулярно сидел за нашим столом по воскресеньям, а иногда и по средам и пятницам. Он рассказывал отцу, к чему надо стремиться. Он говорил, что, если перелить «слюну кролика» в бочки и оставить там, пока она не приобретет коричневый цвет, можно заработать гораздо больше денег. Хотя в этом случае придется набраться терпения, так как отец сможет получить свои деньги лишь через полгода, когда Хойт продаст бочки в Колумбии. Но когда Хойт впервые положил перед нами толстую пачку купюр, мы все были вне себя от восторга.
Что-то острое пощекотало ладонь Патриции. Мисс Мэри скребла ногтями ее кожу, взад-вперед, взад-вперед, словно бегущее насекомое.
– Теперь все крутилось вокруг «слюны кролика». Как только шериф увидел, чем занимается папа, он дал понять, что лучше бы и ему получать немного из этих денег. Папе нужны были люди, чтобы обслуживать перегонные аппараты, и он писал долговые расписки в надежде заплатить, когда можно будет начать продавать виски из бочек. Банки закрывались быстрее, чем успевали запомнить их название, поэтому все держались за свои сбережения, но папа купил сборник энциклопедий и машинку для стирки, а когда на нашем заднем крыльце собирались его приятели, он всех угощал хорошими, купленными в магазине сигарами.
Патриция подумала о Кершо. Она много раз, когда Мисс Мэри еще жила одна, проезжала с мужем сто пятьдесят миль на север, чтобы повидать ее и родственников Картера. Последняя поездка была много лет назад, но Патриция еще помнила эту сухую землю, населенную сухими людьми и покрытую пылью, с заправочными станциями, где продают сгущенное молоко и один вид сигарет, на каждом перекрестке. Она помнила невозделанные поля и заброшенные фермы. Она понимала привлекательность чего-то свежего, чистого и зеленого для людей, которые жили в настолько маленьком и жарком месте.
– Примерно тогда пропал сын Бекхэмов, – продолжала Мисс Мэри, голос ее уже сипел. – Он был бледным маленьким рыжеволосым существом шести лет от роду и шел за кем угодно и куда угодно. Когда он не вернулся к ужину, все отправились его искать. Думали, что найдут его свернувшимся калачиком под ореховым деревом, но нет. Одни сказали, что его забрала служба государственной вакцинации, другие – что виноват чернокожий колдун, что живет в лесу и строгает белых детей в похлебку, чтобы продать ее как любовное зелье по пять центов за порцию. Кто-то говорил, что мальчик упал в реку и его унесло течением, но совсем не важно, кто и что говорил, – он пропал, и это главное.
Следующим маленьким мальчиком, который исчез, был Эйвери Дюбоуз. Он помогал на мельнице, и Хойт предположил, что он мог попасть в мельничный механизм, а хозяин решил скрыть это. Из-за этого фермеры и работники мельницы разругались в пух и прах, а из-за того, что вокруг было полно «слюны кролика», можно себе представить, насколько все разгорячились. Мужчины стали приходить в церковь с перевязанными руками и покрытыми многочисленными синяками лицами. Потом застрелился мистер Бекхэм.
Но на то Рождество у нас еще были под елкой подарки, и папа убедил маму, что для них настали хорошие времена. В январе ее живот стал круглым и упругим. До того у них было трое детей, но выжила только я, и теперь они ждали еще одного.
Чарли Бекхэма так никогда бы и не нашли, если бы тот коммивояжер, что продавал комбайны, не остановил своих коней около старого дома Муров и не увидел, что в воде, что течет из их насоса, полным-полно личинок. Тело этого бедного ребенка пришлось положить на три дня в погреб, чтобы вода из него вытекла, а иначе он никак не помещался в гроб. Даже после этого им пришлось сделать гроб очень широким.
Слюна белыми пузырями собралась в уголках губ Мисс Мэри, но Патриция сидела, боясь шелохнуться. Боясь, что, стоит ей хоть что-нибудь сделать, как нить, связывающая ее свекровь с прошлым, порвется, и, возможно, уже навсегда.
– Той весной никто не смог ничего посадить, – продолжала Мисс Мэри. – На полях ничего не было, и папе с Хойтом приходилось изрядно потратиться, чтобы привезти кукурузу из Рок-Хилла, в бочки были вложены все деньги. Банки не интересовали долговые расписки, и они начали забирать у всех орудия труда, коней и мулов, и ничего нельзя было сделать. Все ждали этих бочек.
Когда пропал третий мальчик, малыш преподобного Бака, все мужчины собрались на нашем заднем крыльце, и я через окно слышала, как они обсуждали всех, одного за другим, и фляжка кочевала по кругу, а Хойт Пикенс сказал, что однажды поздним вечером видел Леона Симмса около фермы Муров, и я чуть не рассмеялась – такое мог сказать только чужак. Леон был цветным, и что-то случилось с его головой во время войны. Обычно он сидел на солнышке около магазинчика мистера Эрли, и если кто-нибудь давал ему леденец, то он играл на ложках и пел. Его матушка заботилась о нем, а жили они на его правительственную пенсию. Иногда он помогал покупателям поднести покупки, и они расплачивались с ним конфетами.
Но Хойт Пикенс сказал, что Леон любит бродить по ночам и прокрадываться в такие места, где делать ему совершенно нечего. Сказал, вот что бывает, когда люди являются сюда откуда-то с Севера и начинают распространять здесь всякие вредные идеи, к которым мы совершенно не готовы. Сказал, что, сидя около магазинчика мистера Эрли, Леон Симмс облизывается, глядя на детей, и водит их во всякие потайные места, где удовлетворяет свои нездоровые потребности.
И чем больше Хойт Пикенс говорил, тем больше все думали, что он прав. Я, должно быть, задремала, потому что, когда я открыла глаза, стало уже темно и во дворе никого не оказалось. Я слышала, как прошел поезд, как сова ухала в ближнем лесу, и снова стала засыпать, когда земля осветилась.
На наш двор зашла толпа людей, и у каждого были фонари или зажженные факелы. Они следовали за фургоном. Все молчали, и я слышал лишь один громкий жесткий голос, который отдавал приказы, – это был голос моего отца. Рядом с ним стоял Хойт Пикенс, и его костюм цвета мороженого мерцал в темноте. Из заднего конца фургона вытащили большой мешок, из тех, какими мы пользовались для сбора хлопка, встряхнули его, и из него что-то выпало в грязь, что-то черное и мокрое. Это был Леон, связанный веревками.
Мужчины достали лопаты и принялись рыть яму под персиковым деревом, глубокую яму, потом они скинули туда Леона, а он даже не был еще мертв, я слышала, как он кричал отцу: «Босс! Прошу вас, босс! Я сыграю вам что-нибудь!..» А они начали швырять в яму землю и швыряли ее, пока его мольбы не стали глуше и в конце концов не прекратились вовсе, но я все еще слышала их, они стояли у меня в ушах.
Когда я проснулась было еще очень рано, на земле лежал туман, и я вышла на задний двор проверить, был ли это всего лишь ночной кошмар. Но я увидела свежевскопанную землю. Раздался шорох, я оглянулась – на заднем крыльце сидел отец, зажав между ног бутылку со «слюной кролика». Глаза его были красными и опухшими, он увидел меня и усмехнулся – это была усмешка самого дьявола.
Стало понятно, почему Мисс Мэри позволяла персикам с того дерева гнить. Воспоминания о соке, текущем по подбородку, о спелой мякоти плода, которым Патриция однажды лакомилась, стали горькими, с привкусом крови Леона Симмса.
– Хойт Пикенс покинул нас еще до того, как «слюна кролика» стала коричневой, – хриплым голосом продолжила Мисс Мэри. – Папа погнал фургон в Колумбию, но не смог отыскать того, кто покупал виски у Хойта. Все наши деньги были вложены в эти бочки, а в Кершо никто не мог купить «слюну кролика» по той цене, что нужна была моему отцу, и в течение последующих лет он сам выпил бо́льшую часть этого виски. Мама потеряла моего нерожденного брата, отец продал свои перегонные аппараты, чтобы прокормить семью. С тех пор он ни дня больше не работал, сидел на заднем крыльце дома и в полном одиночестве пил «слюну кролика», потому что больше никто не хотел приходить к нему, зная, какая тайна похоронена под нашим деревом. Когда отец повесился в амбаре, это стало для него избавлением. А несколько лет спустя настали по-настоящему тяжелые времена и прошел слух, что это Леон Симмс отравил землю, но я всегда знала, что это Хойт.
Мисс Мэри надолго замолчала, слезы переполняли ее глаза, текли по щекам. Она облизнула губы, и был виден тонкий слой белого налета на ее языке. Ее кожа была тонка словно бумага, руки холодны как лед. Ее хриплое дыхание напоминало звук рвущейся ткани. Патриция видела, как ее глаза теряют ясность, поняла, что история увела рассказщицу из настоящего, и попыталась потихоньку вытащить из руки Мисс Мэри свои пальцы, но пожилая леди в последнем усилии вцепилась в нее.
– Люди, блуждающие по ночам, всегда голодны, – прохрипела она. – Они никогда не перестают брать, и слово «достаточно» им неизвестно. Они заложили свои души и теперь жрут, жрут и жрут, и не знают, как остановиться.
Патриция ждала продолжения, но его не последовало. Через некоторое время она высвободила свою ладонь из холодных пальцев Мисс Мэри и поняла, что старушка уснула, хотя глаза ее все еще были открыты.
Темный ветер продолжал свои попытки раздавить дом.

Незнакомец рядом со мной
Июль 1993 года

Глава 12

В середине лета Олд-Вилладж буквально задыхался от жары. Дождей не было целый месяц. Солнце поджаривало лужайки до хрустящей желтизны, раскаляло добела обочины, размягчало черепицу крыш и разогревало уличные столбы до такой степени, что воздух был пропитан запахом креозота. Все покинули улицу, только случайный полуденный ребенок изредка стремительно пересекал упругий асфальт. Все работы во дворах домов прекращались до десяти утра и возобновлялись после шести вечера. От рассвета до заката весь мир казался затопленным кипящим медом.
Но Патриция не готова была откладывать дела на вечернее время. Если ей надо было поехать в банк или магазин, она мчалась к своему пропеченному солнцем «вольво» и проклинала неторопливость кондиционера, сидя с несчастным видом на раскаленном переднем сиденье, боясь прикоснуться к обжигающе горячему рулю. Не обращая внимания на жалобы Блю, она настаивала, чтобы мусорные баки вывозили на улицу до наступления темноты, и сын тащил их к концу подъездной дорожки под безжалостно палящим солнцем.
После захода солнца Патриция держалась как можно ближе к дому. Если Блю или Кори приглашали куда-нибудь с ночевкой, она наблюдала с крыльца, как они садились в знакомые машины, закрывали дверцы и благополучно выезжали на Пьератес-Круз. Даже после того, как их центральный кондиционер сломался, а мастер, вызванный его починить, сказал, что пригласили его слишком поздно и потребуется как минимум две недели, чтобы достать необходимые запчасти, она не позволяла никому оставлять двери и окна открытыми на ночь. Но даже когда работали все имеющиеся в доме вентиляторы, пот градом катился с домашних, и Патриции приходилось каждое утро менять постельное белье. Сушка работала без остановки.
Наконец их снова спас Джеймс Харрис.
Однажды вечером во время ужина раздался входной звонок. Патриция сама отправилась в прихожую, не желая, чтобы Кори или Блю подходили к двери после наступления темноты. На крыльце стоял Джеймс.
– Я просто заскочил проверить, как вы все себя чувствуете после тех волнений.
Патриция думала, что, возможно, больше не увидит его после того, как накричала на него в ночь, когда кто-то разгуливал по крыше. Она вела себя так, как будто это он был виновником ужаса, что они с детьми испытали, и не было бы ничего удивительного, откажись он от дальнейшего общения. Стыдно, что без особых на то причин она так плохо отнеслась к этому человеку, потому увидеть его на пороге, как будто ничего не случилось, стало настоящим облегчением.
Она провела гостя в столовую.
– Я до сих пор ругаю себя за то, что меня не было в тот вечер дома, – сказал Картер, вставая из-за стола и пожимая гостю руку. – Слава богу, вы оказались поблизости. Дети называют вас героем дня. Мы всегда рады видеть вас в нашем доме.
Джеймс Харрис принял его слова за чистую монету, и вскоре Патриция поймала себя на том, что начинает ждать звонка в дверь, когда Кори подносит ко рту последний ролл или когда Блю объясняет, что это жара мешает ему доесть цукини. Вечер за вечером она встречала Джеймса Харриса на своем крыльце, и они обменивались мнениями по поводу очередной книги «не-совсем-клуба», или он справлялся, как обстоят дела с ремонтом кондиционера, или хотел знать, как поживает Мисс Мэри, или рассказывал о том, как посетил церковь вместе со Слик и Лиландом. Затем она приглашала его в дом на мороженое.
– И как он так точно появляется к десерту? – пожаловался Картер после четвертого посещения Джеймса, прыгая по спальне на одной ноге в попытке снять потный носок. – Словно прямо с улицы слышит, как открывается дверца нашей морозилки.
А Патриция радовалась, что Джеймс продолжает приходить к ним, так как Картер лишь два дня следовал своему обещанию возвращаться домой до темноты, а потом снова стал задерживаться на работе, и она и дети ужинали одни. Хотя чаще всего за столом оказывались только она и Блю, так как до своего отъезда в двухнедельный футбольный лагерь в конце месяца Кори хотелось посетить с ночевкой почти каждую из своих подруг.
Где-то на пятый визит Джеймса Патриция осмелилась подольше оставить окна в доме открытыми, еще через какое-то время она совсем перестала закрывать на ночь окна на втором этаже, следом и на первом, а прошло еще несколько дней, и ночами только задвигали щеколды на дверях с антимоскитной сеткой, так что водруженные на подоконники вентиляторы круглосуточно гудели, беспрепятственно прогоняя через дом уличный воздух.
Еще одной причиной радоваться приходам Джеймса Харриса стали нарастающие сложности в общении между ней и сыном. Единственной темой, интересующей сейчас Блю, были нацисты. Она помогла ему оформить в местной библиотеке взрослый читательский билет, и сейчас он изучал заполненные фотографиями документальные книги издательства Time-Life, посвященные Второй мировой войне. Его блокноты заполняли многочисленные свастики, молнии СС, танки, бронетранспортеры и черепа. Любые попытки поговорить с ним – о летней экологической программе в лагере «Оазис», например, или о походе в бассейн «Криксайд» – он переводил на нацистов.
Неожиданно Джеймс Харрис оказался нацистоведом, он свободно поддерживал беседу на одном языке с Блю:
– Знаешь, вся американская космическая программа основана на разработках Вернера фон Брауна и кучки других нацистов, которым Соединенные Штаты дали убежище, так как эти люди знали, как строить ракеты. – Или: – Нам нравится думать, что это мы победили Гитлера, на самом деле это русские остановили лавину войны. – Или: – А ты знаешь, что нацисты выпускали фальшивые британские купюры с целью дестабилизировать их экономику?
Патриции было интересно наблюдать за тем, как сын отстаивает собственную точку зрения в разговоре со взрослым, хотя очень хотелось, чтобы они говорили о чем-нибудь, кроме Третьего рейха. Но мать учила ее, что нужно ценить то, что у тебя есть, а не плакать по тому, чего нет, поэтому Патриция позволяла Блю и Джеймсу заполнять пространство, которое оставляли пустым Картер и Кори.
Этими вечерами, над лотком с мороженым, среди распахнутых настежь окон, сквозь которые дул приятный, теплый, чуть солоноватый ночной бриз, слушая споры о Второй мировой, Патриция в последний раз чувствовала себя по-настоящему счастливой. Даже после того, что позже превратит ее жизнь в сплошную боль, воспоминания об этих летних посиделках окутывало мягкое сияние, которое часто помогало ей унестись в чудесный мир сна.
Спустя почти три недели после ночного происшествия она с удивлением обнаружила, что с нетерпением ждет вечеринки по поводу дня рождения Грейс. Наконец-то Патриция почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы выйти из дому после захода солнца, и не важно, что пройти надо было всего один квартал, а Картер обещал освободиться пораньше, она приняла это чувство уверенности за знак, что жизнь возвращается в нормальное русло.
Едва за четой Кэмпбеллов закрылась дверь, миссис Грин скинула туфли и засунула в свою сумочку содранные с мокрых ног носки – было слишком жарко, чтобы ходить обутой. Блю и Кори ночевали у друзей, и в доме не было никого, кого могли бы смутить ее босые ноги.
Ступнями она ощущала теплый ворс ковра. Все окна и двери в доме были открыты, но слабый липкий ветерок, что просачивался с заднего двора, вонял болотом.
– Не хотите чем-нибудь перекусить перед сном, Мисс Мэри?
Мисс Мэри что-то радостно напевала себе под нос. Миссис Кэмпбелл рассказала, что ее свекровь всю неделю просматривала свои старые альбомы с фотографиями, и если бы она так сильно не похудела за последнее время, то сиделка сказала бы, что пожилая леди стала похожа на себя прежнюю.
– Я нашла ее, – улыбаясь, сказала Мисс Мэри. Она подняла свои выпуклые водянистые глаза на миссис Грин. – Хотите взглянуть?
На ее колене лежал перевернутый лицевой стороной вниз старый фотоснимок. Она поглаживала его дрожащими пальцами.
– Кто там? – спросила миссис Грин, протягивая руку.
– Пусть сначала посмотрит Патриция, – заупрямилась вдруг Мисс Мэри, прижимая карточку ладонью.
– Хотите, я вас причешу? – не стала настаивать миссис Грин.
Мисс Мэри несколько растерялась от смены темы разговора, но, немного подумав, кивнула.
Взяв деревянный гребень и встав за стулом Мисс Мэри, которая смотрела телевизор, продолжая поглаживать старый картон, миссис Грин под шум многочисленных вентиляторов стала распутывать жесткие седые волосы.
Вечеринка Грейс была совершенной во всем – именно такими Патриция представляла себе вечеринки, когда была маленькой девочкой. За фортепьяно в гостиной, сбросив пиджак, сел Артур Риверс и принялся наигрывать попурри из фанатских студенческих песен разных колледжей, что было встречено свистом, хлопками и криками одобрения. Гости подпевали хриплыми голосами в зависимости от их альма-матер. И Артур не перестанет играть, пока ему будут подносить бурбон.
Постепенно толпа приглашенных перетекла из гостиной в столовую, где закружилась вокруг большого стола с разнообразными закусками: миниатюрными бисквитами с ветчиной, сырной соломкой, крошечными сэндвичами с острой начинкой и подносом с красиво сервированными сырыми овощами, которым суждено встретить следующее утро в мусорных баках. Позже центр праздника переместился через кухню на террасу с ее прекрасным панорамным видом на гавань. В конце террасы расположилась покрытая белой скатертью барная стойка, за которой трудились два чернокожих джентльмена, неустанно поставляя напитки на любой вкус, и именно здесь плотность гостей была максимальной.
Каждый врач, юрист или капитан Олд-Вилладж посчитал своим долгом облачиться в хлопковый полосатый костюм, повязать галстук-бабочку и явиться сюда, чтобы со стаканом хорошего алкоголя в руке вести беседы о том, что не так с Кеном Хатфильдом в этом сезоне, и смогут ли восстановить предприятия на берегу Сим-крик, пострадавшие от урагана несколько лет назад, и когда наконец будет завершено строительство переправы на Айл-оф-Палм, и откуда только приходят эти чертовы болотные крысы. Жены этих достойных джентльменов, представляя собой настоящие джунгли из противоречивых принтов – звериных, цветочных, абстрактных и геометрических, – поверх бокалов с белым вином делились планами на лето, обсуждали своих детей, варианты перепланировки кухни и ухо Патриции. Это было первое светское мероприятие, посещенное ею после случившегося, и она постоянно ловила на себе пристальные взгляды.
– Пока не встанешь прямо напротив, чтобы видеть оба уха одновременно, ничего не понять, – заверила ее Китти.
– Неужели так заметно? – взволновалась Патриция, подняла руку и пригладила волосы поверх шрама.
– Да нет! Ты просто выглядишь чуть-чуть несимметрично, – попыталась успокоить ее подруга. Она поймала за локоть Лоретту Джонс, которая как раз проходила мимо них, и спросила: – Лоретта, посмотри на Патрицию, ты что-нибудь замечаешь?
– Бабушка того северянина откусила ей ухо, – не задумываясь выпалила Лоретта, а потом оживилась: – А что? Случилось еще что-нибудь?
Патриции захотелось улизнуть, но Китти удержала ее за запястье.
– Вообще-то это его внучатая тетя, – уточнила она. – И откусила она лишь самый кончик.
Лоретта склонила голову набок и спросила:
– Тебе нужен хороший пластический хирург? Могу посоветовать. А то выглядишь как-то… кривобоко. О, вот и Сейди Фанч. Прошу меня извинить.
– Лоретта та еще язва, – сказала Китти, когда та скрылась среди гостей.

На пороге между нижним холлом и комнатой Мисс Мэри стоял большой напольный вентилятор. Предполагалось, что он будет вытягивать горячий воздух из холла и загонять его в комнату более прохладным, но он едва-едва перемешивал два потока абсолютно одинаковой температуры. Было невыносимо жарко. Несчастный Пёстрик, тяжело дыша, лежал под больничной кроватью.
Миссис Грин подумала, что хорошо было бы искупать Мисс Мэри в прохладной воде. Вода принесла бы облегчение им обеим. Она начала вставать с кресла, когда почувствовала на себе чей-то взгляд. Она повернула голову в сторону холла и увидела огромную мокрую черную крысу, неподвижно сидящую около вентилятора и пристально смотрящую прямо на нее. От ее рябой, местами голой спины так и веяло какой-то заразой. Внутренности миссис Грин словно наполнились льдом. За свою жизнь она повидала много крыс, но никогда не встречала такой огромной и уж точно не видела, чтобы крыса сидела так спокойно и бесстрастно. Создавалось впечатление, что это место принадлежит ей.
– Кыш! – крикнула миссис Грин, топнув ногой и махнув рукой в сторону двери.
Пёстрик так медленно поднял голову, словно она была сделана из чугуна, и вопросительно посмотрел на женщину, выясняя, не относится ли это «кыш!» к нему.
– Давай, Пёстрик, – подбодрила его миссис Грин, признав в нем своего естественного союзника. – Хватай эту старую злую крысу. Хватай ее!
Голова собаки повернулась в ту сторону, куда указывала миссис Грин, и, увидев крысу, пес замер, а где-то в глубине его горла зародился рык. Та вытянула длинное тело, плюхнулась вперед на первую ступеньку, и стало видно, что она размером с мужской ботинок. Рычание Пёстрика усиливалось, но, казалось, оно нимало не беспокоило крысу. Пёстрик выбрался из-под кровати и, не прекращая рычать, пошел прямо на крысу. Его рычание стало переходить в лай, когда внезапно захлебнулось, так как рядом с первой тварью появились еще три, таких же грязных, но чуть меньшего размера. Они сбежали по ступенькам по обе стороны от огромной крысы и метнулись по ковру в направлении миссис Грин.
Пёстрик без колебаний бросился наперерез, щелкнул челюстями и дважды мотнул головой: первым движением перекусывая добыче шею, вторым отбрасывая трупик к стене. Но две черные тени скрылись под больничной кроватью Мисс Мэри.
Миссис Грин уже закинула свои босые ноги в кресло, но теперь поняла, что пришла пора и ей вступить в бой. В кладовке за дальней стеной должна была найтись какая-нибудь палка или швабра, чтобы выгнать этих тварей, пока они кого-нибудь не покусали.
– Тут к нам заскочили крысы, Мисс Мэри, – обратилась она к старушке. – Но мы с Пёстриком живо разделаемся с ними.
Она пошла к кладовой и остановилась, увидев на дверях висячий замок, который повесили после того, как, по мнению миссис Кэмпбелл, кто-то хотел вломиться в дом. Ключа от него тут не было.
Со стороны двери раздался страшный грохот. Миссис Грин обернулась и увидела, как Пёстрик в страхе отскочил от упавшего вентилятора. Тот лежал на ступеньках и продолжал гудеть, а рядом, подергивая носами, спускались еще несколько крыс с вырванными клоками шерсти на исполосованных шрамами спинах. Будучи не в силах сосать воздух из ковра, вентилятор начал издавать глухие стонущие звуки, а по бокам от него уже толпилось множество отвратительных тварей. Пёстрик залаял на них, но они не сдвинулись с места.
– Взять их, Пёстрик! – закричала миссис Грин. – Фас!
Она сообразила, что нужно сделать. Сначала она закроет Мисс Мэри в ванной, что напротив кладовой, потом возьмет с кровати большое одеяло, и они с Пёстриком погонят незваных гостей прочь. Пока собака с ней, есть шанс справиться.
– Мисс Мэри, вам надо ненадолго пройти в ванную. На минутку.
Она наклонилась, продела руки под мышки Мисс Мэри и начала поднимать ее. Мисс Мэри издала слабый стон. Внезапно сиделка ощутила сильный неприятный запах. Она выпрямилась и посмотрела через порог.
Крысы заполнили холл: все в мокрой грязи, некоторые трехлапые, с длинными голыми хвостами и бесхвостые, но все одинаково мерзкие. Черные глаза блестели, усы топорщились, хвосты извивались – их было так много, что они застревали в дверном проеме. И ни одна из них не проронила ни звука. Весь нижний холл был покрыт шевелящимся ковром из крыс, уже не было видно ни островка желтого линолеума. А они все прибывали и прибывали: из столовой, гостиной и от задней двери, все плотнее и плотнее набиваясь в помещение, превращая его в кипящий бассейн из спутанного меха, взбирались друг на друга, образуя единую копошащуюся массу.
«Почему они прибывают с такой скоростью? Откуда они взялись?»
Что-то коснулось ее ноги, и она, наклонившись, увидела Пёстрика: тело напряжено, шерсть вздыблена, зубы оскалены. Издавая глухой утробный рык, он не отрываясь смотрел в сторону холла. Смрадный крысиный запах наполнил комнату, парализовав мисс Грин страхом. Она ясно вспомнила ту ночь, когда была еще маленькой девочкой и ее разбудило что-то извивающееся под одеялом, что-то лысое, мясистое и холодное, скользящее по ее голеням, и тут ее сестра закричала, высоко, долго и громко, казалось, она никогда не перестанет, и прибежавшая на ее вопли мать откинула одеяло, и все увидели страшную волосатую крысу, впившуюся в пупок сестры в попытке прогрызть себе ход внутрь.
Этот детский кошмар ярко обрушился на сиделку, когда она увидела, как первая, огромная, крыса превратилась из неподвижного камня в размытое черное пятно, вырвалась из шевелящейся массы и метнулась по пустому ковру прямиком к Мисс Мэри. Миссис Грин закричала.
Пёстрик был начеку, он схватил черную крысу и яростно затряс головой. Что-то хрустнуло, зарождающийся писк замер внутри забитого мехом горла, обмякшая тушка упала к ногам миссис Грин. И в эту секунду плотину на верхней ступеньке прорвало и стая крыс, раскрываясь веером, хлынула в комнату-из-гаража, огибая упавший вентилятор.
Миссис Грин снова потянулась к Мисс Мэри, но замерла, когда почувствовала на босых ногах острые иголки множества лапок и холодные прикосновения голых хвостов. Несколько крыс остановились, приподнялись, вонзили когти в штанину летних брюк и начали подтягиваться. Пришлось исполнить какой-то безумный танец, чтобы стряхнуть их.
Бритвенные лезвия кромсали пальцы ног. Сиделка наклонилась, чтобы не дать бурой крысе залезть ей под брюки, и та вцепилась в один из пальцев руки. Острые зубы встретились с костью, и холодные колючки тошноты затопили внутренности миссис Грин.
Пёстрик лаял и бесновался, утопая в живом море крыс. Одна вцепилась зубами ему в спину, еще три висели на ушах. Миссис Грин видела, как его рыжеватая шерсть покрывается темными пятнами крови. Оторвав второй рукой крысу вместе с кусочками собственной кожи, она отшвырнула ее в окно, и та запуталась в шторах. Миссис Грин повернулась к Мисс Мэри.
– Ох, ох-ох-ох! – стонала та, пока река из острых когтей, голых хвостов и меха струилась вверх по ее ногам, растекаясь на коленях. Крысы забрались на спинку кресла, поднялись по плечам, путались в волосах. Старушка сидела, высоко подняв руку с фотографией, которую раньше прижимала к ноге, а крысы ползли по ее руке, прятались в рукавах ночной рубашки, забирались в вырез на груди, они уже облепили ее лицо.
Крысы были повсюду: они закрывали собой весь пол, копошились в постельном белье на кровати Мисс Мэри, сновали по стенам и шторам. Однако дверь в ванную все еще была закрыта, и мисс Грин подумала: «Если бы нам удалось забраться туда, мы были бы спасены».
Она почувствовала, как горячие иглы прокололи ей пупок, опустила голову и увидела крысу, висящую на поясе брюк, засунувшую нос под рубашку, и тогда внутри женщины будто что-то оборвалось. Она бросила взгляд на груды копошащихся крыс там, где всего лишь минуту назад были Мисс Мэри и Пёстрик, и кинулась к ванной, на ходу одной рукой отодрав от живота крысу с частичкой себя, и хлюпающий звук, который при этом раздался, ей никогда уже не суждено было забыть.
Всем телом она налетела на дверь в ванную, локтем повернула ручку и упала внутрь, захлопнула дверь позади себя и привалилась к ней – маленькие острые когти шумно скреблись с другой стороны. Вся покрытая крысиной шерстью, которая щекотала нос и от которой першило в горле, женщина соскользнула на пол.
Из унитаза донеслось хлюпанье. Ошибиться было нельзя: что-то пыталось подняться, теряло опору, скользило по фаянсовой поверхности и вновь бултыхалось в туалетной воде. Сняв насадку для душа на гибком шланге и на полную мощь включив горячую воду, миссис Грин наступила на крышку унитаза в тот момент, когда маленькие тела уже начали толкать ее изнутри, и направила горячую шипящую струю в щель под дверью, на тварей, расплющивающих свои черепа в попытках протиснуться внутрь. От пронзительного писка закладывало уши.
Чернокожая женщина сидела на корточках на крышке унитаза. В маленькой, заполненной паром ванной становилось невыносимо душно, чувствовалось, как пространство под крышкой кипит от крыс, из-за двери уже какое-то время не доносились крики Мисс Мэри.

Примерно в половине одиннадцатого все спели Грейс «С днем рождения, тебя!», и вечеринка потихоньку пошла на убыль. Патриция предложила прогуляться до Альгамбра-холла, просто подышать свежим воздухом, но Картер заявил, что ему завтра рано вставать, и они пошли прямо домой.
– Что это за вонь? – спросил Картер, едва они открыли антимоскитную дверь и вошли внутрь.
В доме так сильно пахло дикими животными и мочой, что у Патриции защипало в глазах.
Она помнила, что, уходя, оставила гореть лампу на столике в прихожей, но сейчас там было темно. Она щелкнула настенным выключателем и увидела, что лампа-гриб, разбитая вдребезги, валяется на полу. В нижнем холле запах усилился. На линолеуме то здесь, то там валялись темно-коричневые катышки и виднелись лужицы мочи. Диван был весь искромсан, шторы свисали лохмотьями. Первой мыслью Патриции было, что в дом вломились какие-то вандалы. Супруги не сговариваясь быстро пошли к гаражной комнате и, ошеломленные, остановились на пороге.
Не иначе как великан поднял комнату и сильно встряхнул: стулья перевернуты вверх ножками, столы опрокинуты набок, по всему ковру вперемешку с бутылочками от лекарств валяются темные трупики крыс. А посреди всего этого разгрома стоит на коленях, склонившись над лежащей на полу Мисс Мэри, миссис Грин, покрытая коркой засохшей крови и в разодранной в клочья одежде. Она подняла голову от губ Мисс Мэри и нажала руками на ее грудь, вполне профессионально делая искусственное дыхание и массаж сердца. Увидев на пороге Патрицию и Картера, женщина выкрикнула хриплым незнакомым голосом:
– Скорая уже в пути.

Глава 13

– У Мисс Мэри были объедены до кости три пальца. Ей понадобится реконструктивная пластическая операция, чтобы восстановить губы. По поводу носа пока нет уверенности. Левый глаз, скорее всего, можно сохранить.
– Угу, угу, – мычал Картер, быстро кивая сообщавшему результаты обследования знакомому врачу. – Но с мамой все будет хорошо?
– После того как мы ее стабилизируем, ей понадобится несколько операций. Но подумай о ее возрасте, достаточно ли разумно предпринимать все это. После серьезной реабилитации и физиотерапии она сможет вернуться к нормальному образу жизни. В ограниченном объеме.
– Хорошо-хорошо, – проговорил Картер, продолжая кивать. – Хорошо…
Врач ушел. Патриция взяла мужа за руку, пытаясь вернуть его к реальности.
– Картер, давай сядем.
– Все хорошо. Я в порядке, – ответил Картер, выдергивая свою руку и проводя ею по лицу. – Тебе нужно отдохнуть. Ночь была долгой.
– Картер, – снова позвала Патриция.
– Я в полном порядке, – повторил он. – И вообще я думаю, что мне лучше пройти в свой кабинет и немного поработать. Я увижу маму, когда ее привезут после операции.
Патриция сдалась и поехала домой. До рассвета оставалась пара часов. Она свернула на подъездную дорожку, фары автомобиля осветили двор, и бешено заметались черные тени, завозились и растаяли где-то в темноте кустов: сотни и сотни крыс. С минуту Патриция сидела в автомобиле не выключая фары, потом быстро вышла и побежала к входной двери.

В нижнем холле повсюду валялись дохлые крысы. Еще больше их было в комнате-из-гаража. Патриция не знала, что делать. Закопать? Или просто выбросить в мусорный бак? Позвонить в службу контроля за животными? Леди знает, что делать, если вдруг к ужину заявляются неожиданные гости или кто-то приезжает на вечеринку слишком рано, но что делать, когда крысы нападают на твою свекровь? Кто может сказать, как с этим справиться?
Патриция решила начать с гаражной комнаты. Ее сердце болезненно сжалось, когда она увидела распростертое посреди ковра безвольное тело Пёстрика.
– Бедный, – прошептала она, нагибаясь, чтобы поднять его.
Пес открыл один глаз, и его хвост несколько раз слабо ударил по полу.
Патриция сбегала за большим старым пляжным полотенцем, завернула в него собаку, перенесла на заднее сиденье «вольво» и, не особо задумываясь об ограничении скорости, рванула к ветеринару. Ей пришлось ждать у двери, пока он откроет свой кабинет.
– Будет жить, – вынес заключение доктор Грауз. – Но это обойдется вам недешево.
– Сколько бы это ни стоило, – ответила она. – Он – славный пес. Ты – славный пес, Пёстрик.
Она не знала, где можно погладить его израненное тело, чтобы не причинить боль, поэтому решила, что хорошие мысли смогут как-то способствовать его выздоровлению, и всю обратную дорогу усиленно думала о нем. Выходя из машины, она услышала, что где-то в глубине дома звонит телефон. Она успела взять трубку на кухне.
– Мама умерла, – сказал Картер, с трудом выдавливая из себя каждое слово.
– Картер, мне очень жаль. Что я могу сделать?
– Не знаю, Патти. А что делают в таких случаях? Мне было десять, когда умер отец.
– Я позвоню Штуру. Как миссис Грин?
– Кто? – не понял муж.
– Миссис Грин, – повторила Патриция и замолчала, не понимая, как лучше описать женщину, пытавшуюся спасти жизнь его матери.
– А… Ей наложили несколько швов и обязали пройти курс уколов против бешенства, но она ушла домой.
– Картер, – повторила Патриция. – Мне так жаль!
– Ничего, – автоматически проговорил он. – Мне тоже.
Он повесил трубку. Патриция стояла на кухне, не зная, что делать. Что произойдет в следующую минуту? Кому позвонить? С чего начать? Она была просто раздавлена. И набрала номер Грейс.
– Все это очень странно, – сказала Грейс, выслушав рассказ Патриции. – Рискую показаться бесчувственной, но есть дела, которые мы должны сделать.
Патриция ощутила облегчение, когда Грейс взяла все в свои руки. Она позвонила Мэриэллен, договорилась, что бюро Штура заберет тело Мисс Мэри из больницы, и подсказала, что делать с детьми.
– Пусть Кори отправится в спортивный лагерь на несколько дней позже, после похорон, – предложила Грейс. – Я позвоню в «Дельта Эр Лайнс» и попрошу поменять билет. Что касается Блю, ему придется пожить у друзей. Ты вряд ли захочешь, чтобы он видел дом в таком состоянии.
Грейс и Мэриэллен долго пытались найти кого-нибудь, чтобы навести в доме порядок – сейчас он кишел блохами и вонял разлагающимися трупами крыс, – но никто не хотел браться за такую работу.
– Хватит с нас профессионалов, – сообщила Грейс. – Я позвонила Слик и Китти. Мы придем завтра. Пусть это займет несколько дней, но зато мы точно сделаем все хорошо.
– Это уже чересчур, – попыталась возразить Патриция.
– Ерунда. Сейчас самое главное срочно отмыть твой дом, чтобы он стал безопасным. Я составлю список того, что надо будет заменить: шторы, ковры, мебель. А ты пока вместе с Картером и детьми оставайся в доме на пляже.
Со своей стороны Мэриэллен организовала церемонию прощания, помогла разобраться с похоронной страховкой Мисс Мэри и позаботилась о размещении некрологов в газете Чарлстона и в «Кершо ньюс». Единственное, что она не смогла сделать, – пообещать открытый гроб.
– Мне очень жаль, – сказала она Патриции, сидевшей в офисе Джонни Штура. – Кенни попытается наложить грим, но говорит, что работать почти не с чем.
Похороны Мисс Мэри проходили так, как это было принято на севере штата: никаких шуток, никакого смеха и чтение священных текстов по Библии короля Якова. Гроб стоял перед церковью без цветов, с плотно прикрученной крышкой. Пришлось пролистать три сборника псалмов, прежде чем они нашли любимый, как сказал Картер, псалом его матери «Придите вы, безутешные».
Втиснувшись на жесткую скамью пресвитерианской церкви Маунт-Плезант, Картер сидел рядом с Патрицией сгорбленный и несчастный. Она взяла его руку и сжала, он вяло шевельнул пальцами в ответ. Всю жизнь мать твердила ему, что он самый умный и самый необыкновенный мальчик в мире, и он верил ей. И эта ее смерть в его доме, настолько нелепая, что нельзя было толком объяснить ее кому-либо, стала для этого мальчика настоящим поражением – таким, какого он никогда раньше не испытывал.
Кори отреагировала на смерть бабушки гораздо тяжелее, чем Патриция могла ожидать, всю службу слезы так и текли по щекам девочки. Блю то и дело вставал, чтобы посмотреть на гроб, но, по крайней мере, он взял с собой почитать «Мост слишком далеко», а не какую-нибудь книгу со свастикой на обложке.
После погребальной службы Грейс пригласила всех в свой дом и расставила на обеденном столе открытые пироги, хлебцы с ветчиной, запеканку от Китти, фруктовый салат от Слик и множество тарелок с холодными закусками, которые принесли соседи. Барной стойки не ставили, как это принято на похоронах, а детей отправили к Альгамбра-холлу – было бы неправильным смотреть, как они дурачатся на переднем дворе.
Одно за другим появлялись лица из прошлого Картера, рассказывали истории времен его детства, забавные случаи, напоминающие, каким он был, и заставляющие улыбнуться, и Патриция видела, что он постепенно возвращается к жизни, занимая свое обычное место в центре внимания. В конце концов, простой мальчишка из маленького городка на окраине штата, упорным трудом превративший себя в известного врача Чарлстона, – это и была его истинная личность, а не ребенок, чья мать умерла в гаражной комнате при странных обстоятельствах, услышав о которых люди не могли поверить с первого раза.
В понедельник утром Патриция отвезла Кори в аэропорт и была тронута тем, как крепко обняла ее дочь, прежде чем выскочить из машины. Пока та не забежала в аэропорт, Патриция смотрела, как огромная красно-бело-синяя спортивная сумка бьется о ноги дочери, затем поехала в домик на пляже, упаковала вещи и перевезла их обратно на Пьератес-Круз. В доме пахло хлоркой, нижний этаж практически опустел, и каждый шаг эхом отдавался от стен. Все, что имело обивку, пришлось выбросить, и эти вещи еще предстоит заменить. Но это был дом. И в нем наконец-то работал кондиционер.
Сейчас Патриции предстояло сделать то, чего она так боялась: навестить миссис Грин. Та серьезно пострадала и не смогла прийти на похороны, и Патриция чувствовала вину за то, что тянет с визитом.
Проблема заключалась в том, чтобы найти, кто согласился бы поехать с ней вместе.
– Совершенно не могу, – ответила Грейс. – Нужно убраться после поминок, а Бен-младший хочет, чтобы я отправилась вместе с ним на собеседование в Колумбийский университет. Просто разрываюсь на части.
Следующей была Слик:
– Мы все очень любим миссис Грин. Она прекрасно готовит и истинная христианка, но, Патриция, ты не представляешь, сколько хлопот доставляет этот новый проект Лиланда. Разве я не рассказывала тебе о нем? О Грейшиос-Кей? Идут переговоры с инвесторами и со всеми этими денежными мешками, и это настоящее сумасшествие. Я тебе уже, наверное, говорила…
Наконец пришла очередь Китти.
– Знаешь, я вообще-то так занята… – начала Китти.
– Это не займет много времени, – перебила ее Патриция.
– На следующей неделе день рождения Пэриша, – сообщила Китти. – Я бегаю, свесив язык.
Патриция решилась надавить на жалость.
– Сначала Энн Сэвидж, а теперь Мисс Мэри… – напомнила она. – Знаешь, мне неспокойно ехать одной в такую даль.
Оказалось, жалость работает. На следующий день Патриция уже вела автомобиль по Райфл-Рэндж-роуд по направлению к Сикс-Майл, а на переднем сиденье устроилась Китти, держа на коленях ореховый пирог и болтая:
– Уверена, что в тех краях обитают очень милые люди, но ты слышала о суперхищниках? Это бандиты, которые ночами разъезжают по дорогам на очень маленькой скорости и мигают фарами, и, если кто-то мигает им в ответ, они следуют за ним до самого дома и стреляют прямо в голову.
– Разве это не там, где живет Марджори Фретуэлл? – спросила Патриция.
– Марджори Фретуэлл однажды засосала пылесосом щитомордника, потому что не знала, что с ним делать. Пылесос ей потом пришлось выкинуть. И вообще, не напоминай мне о Марджори Фретуэлл.
Они свернули с Райфл-Рэндж-роуд на шоссе номер семнадцать, которое пролегало через леса, окружавшие Сикс-Майл. Дома становились все меньше, а дворы все больше. Широкие поля хвоща и сухих сорняков окружали поставленные на шлакоблоки или стопки из кирпичей дома-трейлеры с покосившимися почтовыми ящиками. Электрические провода провисали над передними дворами, в которых было очень много автомобилей, но при этом очень мало шин.
Узкие дорожки, похожие скорее на подъездные аллеи, разбегались в разные стороны от трассы, тянулись вдоль сетчатых заборов и терялись где-то среди зарослей кустарниковых дубов и карликовых пальм. Патриция увидела зелено-белый светоотражающий знак «Гриль-Флейм-роуд» и свернула с трассы.
– Лучше запри двери, – сказала Китти. Патриция послушно нажала кнопку и центральный замок успокаивающе щелкнул.
Ехали медленно. Вся дорога была в глубоких рытвинах, а к обочинам асфальт крошился в песок. Окружающие дома располагались под самыми разными углами к земле. Многие из них пострадали от урагана «Хьюго» и восстанавливались при помощи заезжих подрядчиков-северян, которые покидали строительство еще до того, как работы завершались. В некоторые окна вместо стекла были вставлены заплатки из толстого пластика, а другие остались незаделанными, и комнаты оказались предоставлены всем ветрам.
Здесь ничего не слышали о ландшафтном дизайне. Лозы дикого винограда окутывали стволы деревьев. Худой чернокожий мужчина в шортах и без рубашки сидел на ступенях своего трейлера и пил воду из огромной баклажки. Стайка детей в подгузниках прекратила бегать под струями разбрызгивателя, и маленькие лица прижались к сетке забора – понаблюдать за проезжающим автомобилем.
– Ищи номер шестнадцать, – попросила Патриция, сосредоточившись на выбоинах дороги.
Они нырнули под низкорослый дуб, ветви которого прошуршали по крыше, и выехали на большую песчаную поляну, над которой вовсю палило солнце. Дальше дорога делала петлю вокруг неокрашенной церквушки из шлакоблоков, построенной в неприметном стиле shoebox. Табличка, расположенная на фасаде здания, гласила: «Гора Сион, А. М. Е.». Маленькие аккуратные домики, белые и голубые, окружали церковь. На дальнем краю поляны, где начинались деревья и была хоть какая-то тень, несколько мальчишек бегали по баскетбольной площадке.
– Шестнадцать. – Китти указала на белоснежный домик с черными жестяными ставнями. Выцветшее на солнце картонное изображение лица Санта-Клауса было вставлено в венок из искусственного остролиста на входной двери. Патриция припарковалась у подъездной дорожки. – Лучше подожду тебя в машине.
– Я забираю ключи, так что ты не сможешь включить кондиционер.
Китти собралась с духом и вылезла на улицу вместе с подругой. Немилосердное солнце, словно острым гвоздем, пронзило затылок Патриции и ослепило ее, срикошетив от бока «вольво».
На соседней песчаной подъездной дорожке три девочки играли в двойную скакалку. Вращающие скакалки девочки что-то декламировали, и Патриция на минуту задержалась, прислушиваясь к их считалке:

Папа Бу, Папа Бу
Ждет тебя в глухом лесу
И утащит за собой,
Станешь ты его едой!
Папа Бу, Папа Бу
Ждет тебя в твоем шкафу.
Будет кровь он жадно пить,
Без нее ему не жить.

«Интересно, кто мог такое выдумать?» – подумала она и, обойдя капот автомобиля, направилась к дому миссис Грин. Китти последовала за ней. Неожиданно что-то заставило Патрицию обернуться, и она увидела группу подростков, быстро приближающуюся к ним со стороны баскетбольной площадки. Едва подруги успели двинуться дальше, как им преградили путь. Мальчишки были и впереди, и позади них, опирались на капот «вольво», окружали их как бы невзначай.
– Что вы здесь делаете? – спросил один.
Его белую футболку покрывали хаотично расположенные синие полосы, а волосы были подстрижены широким клином с выбритыми с одной стороны длинными прямыми линиями.
– Чего молчите? – продолжил он после паузы. – Еще раз спрашиваю: какого хрена вы тут забыли? Потому как не думаю, что вы тут живете, не думаю, чтобы кто-нибудь приглашал вас сюда. Так какого, мать вашу?
Он явно рисовался перед своими друзьями, а те не хотели ему уступать, делали суровые лица, окружали Китти и Патрицию плотным кольцом, вынуждая их все ближе и ближе подходить друг к другу.
– Пожалуйста, – пролепетала Китти. – Мы уезжаем прямо сейчас.
Мальчишки осклабились, и Патриция почувствовала вспышку гнева: почему Китти такая трусиха?
– Слишком поздно, – отрезал клиноголовый.
– Мы навещаем подругу, – сказала Патриция, крепче сжимая в руках сумочку.
– Не может быть у тебя здесь никаких подруг, сучка! – взорвался мальчишка, приблизившись к ней практически вплотную.
Патриция увидела свое бледное испуганное лицо, дважды отразившееся в его солнечных очках. Она выглядела слабой. Китти была права. Им не следовало сюда приезжать. Она совершила ужасную ошибку. Она втянула голову в плечи и приготовилась к тому, что ее сейчас толкнут, или ударят ножом, или что-то еще в таком роде.
– Эдвин Майлз! – разрезал раскаленный воздух женский голос.
Все повернулись на него, лишь клиноголовый продолжал держать свое лицо так близко к Патриции, что она могла пересчитать редкие волоски в его усах.
– Эдвин Майлз, – повторил голос. На этот раз и клиноголовый отвлекся от Патриции. – Что это за игру ты тут затеял?
Патриция повернулась и увидела миссис Грин. Та стояла на ступенях крыльца, рядом с белыми столбиками из штампованной жести, одетая в красную футболку и синие джинсы, прижимая к груди плотно забинтованные руки.
– Кто эти сучки? – требовательно спросил у миссис Грин вожак мальчишек, судя по всему – Эдвин Майлз.
– Не смей так выражаться, – ответила она. – В воскресенье я все расскажу твоей матери.
– Ей наплевать, – огрызнулся Эдвин.
– Посмотрим, как ей будет наплевать, когда я поговорю с ней, – пригрозила миссис Грин, спускаясь с крыльца и направляясь к ним.
Мальчишки растворялись с ее пути, не пытаясь противостоять ее гневу. Последним остался Эдвин Майлз.
– Да ладно, ладно, – проговорил он, отступая. – Я ведь не знал, что они с вами, миссис Гэ. Вы же нас знаете, мы приглядываем, кто приходит, кто уходит.
– Я вот устрою тебе приход-уход, – отрезала миссис Грин. Она подошла к ним и неожиданно улыбнулась Патриции и Китти: – В доме прохладнее.
Не оглядываясь, она направилась обратно, а Патриция и Китти поспешили за ней. Позади они услышали затихающий голос Эдвина Майлза, который уходил со своими друзьями:
– Оставляю их на вас, миссис Г. Всё в порядке. Не знал, что это ваши знакомые, – вот и всё.
Три девочки продолжили игру:

Папа Бу, Папа Бу.
Раз и два, ну и ну!
Сквозь окно мое прошел,
Вкусной кровь мою нашел.

Войдя в дом, миссис Грин плотно закрыла дверь, и Патриции понадобилось некоторое время, пока глаза привыкли к прохладной темноте.
– Я вам так благодарна, миссис Грин, – сказала Китти. – Мы уже думали, что пришла наша смерть. Только как теперь добраться до машины? Может, кому-нибудь позвонить?
– Кому, например? – спросила миссис Грин.
– Например, в полицию, – предложила Китти.
– В полицию? – переспросила миссис Грин. – И что они сделают? Джесси! – неожиданно крикнула она. Худенький мальчик с серьезным лицом появился на пороге прихожей. – Приготовь чай для наших гостей.
– О! – воскликнула Патриция, вспомнив. – Я ведь вам кое-что привезла.
Китти поняла и протянула ореховый пирог.
– Джесси, положи это в холодильник, – распорядилась миссис Грин, передавая пирог мальчику.
Он взял его и скрылся в коридоре, а миссис Грин проводила гостей к дивану. С такого близкого расстояния Патриция увидела многочисленные швы на костяшках ее пальцев, выглядывавших из-под бинтов.
Слегка прихрамывая, миссис Грин подошла к глубокому креслу с откидной спинкой, которое все еще хранило отпечаток ее тела. Глаза Патриции наконец привыкли к полумраку, и она с изумлением обнаружила, что в комнате царило Рождество. Под потолком бегали красные, желтые и зеленые огоньки. В одном из углов комнаты возвышалась большая искусственная елка. Каждая лампа представляла собой увеличенную фигурку Щелкунчика или керамическое рождественское дерево, на каждом абажуре красовался улыбающийся Санта или снеговик. Рядом с Патрицией висела в рамке картина, вышитая крестиком: Санта-Клаус держит на руках новорожденного Иисуса.
Патриция присела на краешек дивана поближе к хозяйке. В полутемной комнате белые бинты на руках сиделки словно светились и приковывали взгляд.
– Простите этих мальчишек, – сказала миссис Грин, поудобнее устраиваясь в кресле. – Здесь у всех нервы на пределе.
– Из-за суперхищников? – спросила Китти, осторожно размещаясь на другом конце дивана.
– Нет, мэм. Из-за детей.
– Они употребляют наркотики? – предположила Китти.
– Насколько мне известно, ни один из них не употребляет наркотики. Если не считать наркотиками немного самогона или самосада.
Патриция почувствовала необходимость сменить тему разговора.
– Как ваше здоровье?
– Мне дали таблетки, – ответила миссис Грин. – Но мне не нравится, как они действуют на меня, предпочитаю пить тайленол.
– Мы так благодарны вам за то, что вы сделали. И я знаю, и доктор Кэмпбелл знает, что никто не смог бы сделать больше. Мы чувствуем себя ответственными за то, что окна были открыты, поэтому считаем, что обязаны дать вам это.
Она положила на подлокотник кресла сложенный пополам чек. Миссис Грин взяла его и развернула. Патриция гордилась проставленной в нем суммой – это было почти в два раза больше, чем хотел написать Картер. Увидев, что выражение лица миссис Грин не изменилось, она почувствовала себя разочарованной. Сиделка сложила чек и сунула его в нагрудный карман.
– Миссис Кэмпбелл. Мне не нужна милостыня. Мне нужна работа.
Внезапно Патриция по-новому оценила создавшуюся ситуацию: из-за ран на руках миссис Грин, вероятно, потеряла всех своих клиентов, так как не могла работать, как раньше. Исходя из этого, сумма, проставленная в чеке, была до смешного мала.
– Но вы снова будете работать у нас. Как только почувствуете себя лучше.
– Думаю, еще неделю я не смогу ничего делать.
– Чек как раз и должен поддержать вас на это время, – обрадовалась Патриция внезапно придуманному плану. – А потом я воспользуюсь вашей помощью, чтобы вновь превратить наш дом в дом. И еще, возможно, я попрошу вас заниматься готовкой.
Миссис Грин кивнула и, прикрыв глаза, откинулась на спинку кресла.
– Бог заботится о тех, кто верит в него, – сказала она.
– Это так, – склонила голову Патриция.
Они молча сидели, освещаемые светом рождественских гирлянд, и наблюдали, как разноцветные огни пляшут по стенам комнаты, пока на пороге не появился Джесси. Перед собой в вытянутых руках он осторожно нес жестяной поднос с двумя стаканами холодного чая. Лед звякнул о стаканы, когда он медленно пересек комнату и поставил поднос на кофейный столик.
– Иди, бездельник, – сказала миссис Грин. Мальчик посмотрел на нее, они улыбнулись друг другу, и он выскользнул из комнаты.
Миссис Грин наблюдала, как Патриция и Китти потягивают чай со льдом, и, когда она снова заговорила, голос ее звучал тихо:
– Мне нужно поскорее заработать деньги. Я отправляю своих мальчиков на лето к сестре в Ирмо.
– На отдых? – спросила Патриция.
– Чтобы сохранить им жизнь. Вы слышали, о чем пели девчонки Нэнси на улице? Что-то в лесу забирает наших детей.

Глава 14

– Нам действительно пора, – сказала Китти, ставя чай со льдом на кофейный столик.
– Минутку, – остановила ее Патриция. – А что происходит с детьми?
Китти перегнулась через подлокотник дивана и отогнула край занавески, впустив в комнату яркий луч.
– Тот мальчишка все еще вертится около твоей машины, – сообщила она Патриции, отпуская занавеску.
– Это совсем не то, о чем вам надо беспокоиться, – сказала миссис Грин. – Я бы чувствовала себя намного спокойнее, будь мои дети далеко отсюда.
Уже пару месяцев, с того самого дня, как ей откусили ухо, Патриция чувствовала себя испуганной и бесполезной. Олд-Вилладж, в котором она жила уже шесть лет, был безопасным местом, где дети оставляли велосипеды прямо перед домом, из соседей мало кто запирал парадные двери, а уж задние двери всегда оставались открытыми. Но сейчас ощущения Патриции изменились. Ей требовались объяснения, какая-то проблема, которую можно было бы решить, чтобы вернуть все на свои места.
Чек, что она дала миссис Грин, не был оценен по достоинству, да едва ли это было то, что нужно. Приехав сюда, чтобы оказать поддержку, Патриция сама сразу же попала в неприятную ситуацию с подростками, и миссис Грин пришла на выручку. Но если ее детям действительно грозила какая-то опасность, – возможно, именно в этом следует как-то поучаствовать. Тут было что-то реальное, осязаемое, и Патриция распознала шанс.
– Миссис Грин, скажите мне, что случилось с Джесси и Аароном? Я бы хотела помочь.
– С ними ничего не случилось. – Сиделка как можно ближе придвинулась к подлокотнику кресла и понизила голос: – Пока. Но я бы очень не хотела, чтобы с ними произошло то, что случилось с сыном Ридов или другими детьми.
– А что с ними случилось? – спросила Патриция.
– С мая погибло два маленьких мальчика. И еще пропала Франсин.
В комнате стало очень тихо, лишь фонарики под потолком продолжали весело мигать, меняясь цветами.
– В газетах об этом ничего не было, – прервала молчание Китти.
– Значит, я вру? – переспросила миссис Грин, и Патриция заметила сердитый блеск в ее глазах.
– Никто этого не утверждает, – примирительно проговорила она.
– Меня только что обвинили во лжи. Ну, скажите это еще раз, глядя мне в лицо, – обратилась хозяйка к Китти.
– Я каждый день читаю газеты, – пожала плечами Китти, – но там не было ничего о пропаже или смерти детей.
– Тогда я, значит, все это придумала. И девчонки, которых вы видели на улице, просто сочинили какую-то страшную песенку и распевают ее. Дети называют того, кто, как им кажется, прячется в лесу, Папа Бу. Вот почему подростки так недоверчиво относятся к незнакомцам. Мы все знаем, что кто-то охотится за нашими детьми.
– А что с Франсин? – спросила Патриция.
– Пропала. Никто не видел ее машину с пятнадцатого мая или около того. Полиция считает, что она сбежала с каким-то ухажером, но я знаю, что она никогда бы не оставила свою кошку.
– Она оставила кошку? – переспросила Патриция.
– Пришлось уговорить кое-кого из церкви вскрыть окно и достать бедняжку, пока она не померла с голоду.
Патриция почувствовала, как Китти, сидящая рядом с ней, снова повернулась и сквозь занавеску посмотрела на улицу. Патриция хотела попросить подругу перестать ерзать, но не стала отвлекать внимание миссис Грин от рассказа и спросила:
– А мальчики?
– Малыш Рид. Он покончил с собой. Ему было восемь.
Китти застыла на месте.
– Невозможно, – сказала она. – Восьмилетние дети не совершают самоубийств.
– А этот совершил. Он ждал школьный автобус и внезапно бросился под эвакуатор. Полиция сказала, что он просто дурачился, споткнулся и упал на дорогу, но дети, что были тогда на остановке, говорят совсем другое. Они говорят, что Орвилл Рид намеренно вышел на дорогу прямо перед грузовиком. Тот сбил его с ног и отбросил на пятьдесят метров вниз по улице. В гробу мальчик выглядел, как будто просто уснул. Только на одной стороне лица был небольшой синяк.
– Но если полиция считает, что это был несчастный случай… – начала было Патриция.
– Полиция много чего считает, – возразила миссис Грин. – Только это необязательно правда.
– Но в газетах об этом ничего не писали, – снова запротестовала Китти.
– В газетах не пишут о том, что происходит в Сикс-Майл, – пояснила миссис Грин. – Мы не то что Маунт-Плезант, что Ауэндо, что другое какое место. И, конечно уж, не Олд-Вилладж. Кроме того, что случилось? Какой-то мальчишка попал под машину, а какая-то женщина сбежала с мужчиной, и полиция считает, что все это – просто цветные ведут себя как цветные. Это как рапортовать о том, что рыба в море мокрая. Единственное, что выглядит на самом деле странным, это то, что случилось с двоюродным братом Орвилла Рида, Шоном.
Патриция почувствовала себя вовлеченной в какой-то на редкость зловещий, бесконечный разговор, как те истории на ночь, что дети так любят рассказывать друг другу в лагере у костра, и теперь пришла ее очередь подыграть рассказчику.
– И что же случилось с Шоном?
– Мать и тетя говорили про Орвилла, что перед смертью он стал необыкновенно угрюмым. Все время ходил какой-то сонный и раздражался по любому поводу. Мать говорила, что он каждый день подолгу гулял, отправляясь в лес, как только начинало садиться солнце, возвращался оттуда, хихикая, а на следующий день вновь выглядел больным и несчастным. Он не ел, мало пил, сидел и таращился в телевизор – не важно, мультфильмы показывали или рекламу. Казалось, что он не бодрствует, а спит. Он ходил прихрамывая и начинал кричать, если его спрашивали, что случилось. Мать никак не могла отвадить его от этих вечерних походов в лес.
– А что он там делал? – Китти заинтересовалась и наклонилась вперед.
– Это и попытался выяснить его старший кузен. Таня Рид не любила этого мальчишку, Шона. Она даже повесила замок на холодильник, потому что племянник все время воровал ее продукты. Он часто захаживал к ним, когда она была на работе, курил в ее доме и смотрел мультики вместе с Орвиллом. Она терпела это, потому что думала, что сыну нужно мужское общество, даже если вот такое. По ее словам, Шона очень беспокоили эти вечерние прогулки Орвилла по лесу. Шон сказал ей, что кто-то в лесу делает с Орвиллом что-то нехорошее, но Таня не захотела его слушать, просто выставила его пинком за дверь.
У одного из парней, что вечно болтаются около баскетбольной площадки, есть пистолеты, и он одалживает их другим за деньги. Шону было не по карману взять напрокат пистолет, и тогда он попросил молоток за три доллара и сказал приятелям, что собирается пойти за своим младшим братом в лес и хорошенько пугануть того, кого там найдет. И в следующий раз они увидели Шона мертвым. Говорят, его нашли далеко в лесу у большого дуба. Рука все еще крепко сжимала бесполезный молоток, а лицо было до самых костей ободрано об кору дерева. Вот на тех похоронах гроб не открывали.
Патриция осознала, что не дышит, осторожно выпустила воздух из легких и удивилась:
– Но об этом должны были написать в газетах.
– Они написали, – вздохнула миссис Грин. – Полиция сообщила, что это дело связано с наркотиками. Раньше Шон был в чем-то таком замешан. Но здесь никто в это не верит – вот вам и неприязнь к чужакам. Прежде чем шагнуть под эвакуатор, Орвилл Рид говорил матери, что в лесу разговаривает с белым человеком, но тогда ей показалось, что речь идет об одном мультфильме, который он особенно любил. Конечно, после того, что случилось с Шоном, никто уже больше так не думал. Потом и некоторые другие дети вспомнили, что видели белого человека, который стоял на опушке леса и махал им. Еще они рассказывали, что просыпались ночью и видели бледного мужчину, пристально смотрящего через решетку окна. Только это не может быть правдой, так как последней, кто болтал о таком, была Бекки Вашингтон, а ее спальня находится на втором этаже. Как бы человек туда попал?
Патриция вспомнила о черепице за окнами веранды, о руке, которая внезапно скрылась, когда на нее упал луч света, о шагах по крыше над комнатой Блю, и все у нее внутри сжалось.
– А что вы обо всем этом думаете? – спросила она.
Миссис Грин откинулась на спинку кресла.
– Я думаю, что это человек. Он управляет фургоном и когда-то жил в Техасе. У меня даже есть номер.
Патриция и Китти переглянулись, а затем уставились на хозяйку.
– У вас есть номер? – спросила Китти.
– Я держу на подоконнике блокнот, – объяснила миссис Грин. – Если мимо проезжает незнакомая машина, я записываю номер. Вдруг что-нибудь случится, и полиции понадобятся мои показания. На прошлой неделе как-то поздно вечером я услышала шум мотора, встала, подошла к окну и увидела автомобиль. Он уезжал из Сикс-Майл в сторону государственной трассы. Это был белый фургон, и, прежде чем он свернул, я увидела бо́льшую часть его номера.
Она положила руки на подлокотники кресла, подтянулась и, встав, прохромала к столику около входной двери. Там она взяла маленькую записную книжку, полистала ее, потом развернулась и все так же прихрамывая вернулась к Патриции и показала надпись на одной из страниц: «Техас, _ _ Х 13S».
– Это все, что я успела записать. Машина поворачивала. Но я уверена, что это техасский номер.
– А вы сказали об этом полиции? – спросила Патриция.
– Да, мэм. И мне ответили: «Большое спасибо, мы позвоним, если возникнут какие-нибудь вопросы», но думаю, что вопросов у них никаких не возникло, так как до сих пор мне так никто и не позвонил. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему в наших краях не особенно церемонятся с незнакомцами. Особенно с белыми. И особенно теперь, из-за Дестини Тейлор.
Патриция открыла было рот, но Китти опередила ее:
– Кто это, Дестини Тейлор?
– Мы с ее матерью ходим в одну церковь. Как-то после службы она подошла ко мне и попросила осмотреть ее дочь.
– Почему? – спросила Патриция.
– Люди знают, что я разбираюсь в медицине. И каждый пытается получить какой-нибудь бесплатный совет. Так вот, Ванда Тейлор сейчас не работает, сидит на государственном пособии по безработице, а я терпеть не могу ленивых, но она – сестра лучшей подруги моей кузины, потому я согласилась. Девочке девять лет. Целыми днями она спит, ничего не ест, пьет очень мало, несмотря на жару. Я спросила у Ванды, ходит ли Дестини в лес, та ответила, что не знает, но иногда по ночам находит в ее туфлях ветки и листья, так что вполне возможно.
– Сколько это продолжается? – поинтересовалась Патриция.
– Около двух недель.
– И что вы посоветовали?
– Увезти девочку из города, – ответила миссис Грин. – Всеми правдами и неправдами держать ее подальше отсюда. Сикс-Майл больше небезопасен для детей.

Глава 15

Патриция знала только одного человека, у которого был белый фургон. Она высадила Китти на ферме Сиви, с тяжелым сердцем поехала дальше к Олд-Вилладж, свернула на Миддл-стрит и замедлила ход, чтобы внимательно осмотреть дом Джеймса Харриса. Вместо белого фургона на траве переднего двора был припаркован красный «Шевроле-Корсика», сияющий под злым послеполуденным солнцем, словно лужа свежей крови. Патриция ехала на скорости не более пяти миль в час и не отрывала от «Шевроле» глаз, втайне желая, чтобы он снова превратился в белый фургон.
Однако есть же блокнот Грейс, и уж он точно не мог пропасть.
– Знаю, вероятно, нет ничего особенного, – извинялась Патриция, переступая порог дома подруги и закрывая за собой дверь, – совершенно не хотелось беспокоить тебя, но меня все время гложет одна ужасная мысль, и мне просто необходимо все проверить.
Грейс стянула желтые резиновые перчатки, выдвинула ящик стола в прихожей и достала оттуда записную книжку, очень похожую на записную книжку миссис Грин.
– Хочешь кофе? – спросила она.
– Пожалуй, да. – Патриция взяла протянутый блокнот и прошла следом за Грейс на кухню.
– Только освобожу немного места, – сказала Грейс, подходя к столу.
Он был накрыт газетой, на которой стояли два пластмассовых таза, застеленных тканью. Один был наполнен мыльной, а второй чистой водой. На столе ровными рядами стоял антикварный китайский сервиз, окруженный хлопчатобумажными салфетками для уборки и рулонами бумажных полотенец.
– Сегодня чищу бабушкин свадебный фарфор. – Грейс осторожно отодвигала хрупкие чашечки, чтобы освободить место для Патриции. – Чтобы вымыть его как в стародавние времена, нужна уйма времени, но все, что стоит делать, стоит делать хорошо.
Патриция села за стол, аккуратно положила записную книжку перед собой и открыла. Рядом с ней появилась кружка с кофе, и Патриция ощутила его горький пряный аромат.
– Молоко, сахар? – спросила Грейс.
– И то и другое, пожалуйста.
Поставив перед Патрицией, которая так и не подняла глаз, сахар и молоко, хозяйка вернулась к своему монотонному занятию. Единственным звуком, нарушающим тишину кухни, было деликатное хлюпанье, когда она опускала предмет сервиза сначала в мыльную, а затем в чистую воду. Патриция задумчиво перелистывала страницы блокнота. Они были заполнены каллиграфическим почерком, пустая строка отделяла каждую новую запись от предыдущей. Сначала стояла дата, затем описание автомобиля: «черная коробкообразная машина», «длинное красное спортивное авто», «необычный автомобиль, похож на грузовичок»; затем шел номерной знак.
Пока Патриция читала, ее кофе совсем остыл. «Неравномерно покрашенный зеленый автомобиль с большими колесами, возможно, джип, нужна мойка…» И внезапно сердце ее остановилось, а волосы зашевелились.
«8 апреля 1993 года, – гласила следующая запись, – дом Энн Сэвидж – припаркован на траве – белый фургон „додж“ с окнами как у наркодилеров – Техас, TNX 13S».
Уши Патриции наполнил громкий звук сирены.
– Грейс, – обратилась она к подруге, пододвигая и поворачивая к ней записную книжку, – ты не могла бы прочитать вот это?
– Просто преступление так парковаться, – прокомментировала Грейс, прочитав свою заметку. – Лужайка уже никогда не восстановится.
Патриция достала из кармана листок бумаги и положила его рядом со страницей блокнота. На листке было написано: «Миссис Грин – белый фургон, техасский номер __ X 13S».
– Миссис Грин частично рассмотрела и записала номер автомобиля, который видела в Сикс-Майл на прошлой неделе, – пояснила Патриция. – Мы с Китти сегодня ездили к ней, отвезли пирог, а она угостила нас такой историей – просто в голове не укладывается! Один ребенок в Сикс-Майл покончил жизнь самоубийством, а до того долго болел.
– Какая трагедия.
– Его двоюродный брат тоже умер, был убит. И в это же время там видели белый фургон с таким номером. Промелькнула мысль, что я уже где-то видела белый фургон, и я вспомнила, что у Джеймса Харриса есть такой. Сейчас у него красная машина, но номера фургонов совпадают.
– Не понимаю, на что ты намекаешь.
– Я тоже, – откликнулась Патриция.
Джеймс Харрис сказал, что ему прислали удостоверение личности по почте. Патриция задалась вопросом, действительно ли это так? Скорее всего, так, конечно. Как бы он иначе купил машину? Он что, ездил без прав? Или он солгал ей, что у него украли документы? И зачем человеку скрывать свои данные, если ему необходимо открыть счет в банке или переоформить на себя коммунальные платежи? И еще она думала о той сумке, полной денег. То, что она принадлежала Энн Сэвидж, было известно только со слов соседа.
Патриция прочитала с подругами слишком много книг о том, как боевики мафии переезжают в пригород под вымышленными именами или как наркодилеры тихо живут среди ничего не подозревающих людей, чтобы не начать дорисовывать в уме картинку. Свои имена скрывают те, кого разыскивает правительство. А у кого может быть целая сумка наличных? У тех, кто берет свое наличными, а это либо наемные убийцы, либо наркодилеры, либо грабители банков. Ну, или, как вариант, официанты. Только Джеймс Харрис что-то не очень похож на официанта.
Но, опять же, он ее друг и сосед. Он ведет с Блю беседы о нацистах, вытаскивает ее сына из скорлупы. Джеймс ужинал с ними, когда Картера не было дома, и благодаря ему она чувствовала себя в безопасности. В ту ночь, когда кто-то влез к ним на крышу, сосед пришел проверить, как они, и обошел весь дом, чтобы успокоить Патрицию.
– Не знаю, что и думать, – повторила она Грейс, которая в данный момент осторожно опустила в таз с мыльной водой фарфоровое блюдо и качала его из стороны в сторону. – Миссис Грин рассказала нам, что к ним в Сикс-Майл приезжает какой-то белый и что-то делает в лесу с их детьми, отчего те болеют. Она считает, что он может водить белый фургон. И все это началось в мае. Как раз после того, как Джеймс Харрис приехал сюда.
– Ты находишься под впечатлением от книги этого месяца, – сказала Грейс, вынимая блюдо из мыльной воды и опуская его во второй таз. – Джеймс Харрис – наш сосед. Он – внучатый племянник Энн Сэвидж. Он не ездит в Сикс-Майл и ничего не делает с местными детьми.
– Конечно, нет, – согласилась Патриция. – Но когда читаешь о наркодилерах, которые спокойно жили среди нормальных людей, или про сексуальных извращенцев, которым очень долго сходили с рук приставания к детям, начинаешь спрашивать себя: а что мы знаем о тех, кто живет рядом? Я хочу сказать, что мне Джеймс Харрис сказал, что его детство прошло то здесь, то там, а вам заявил, что он из Южной Дакоты. Потом – что приехал из Вермонта, только номера на его машине техасские.
– Этим летом ты перенесла два тяжелых удара. – Грейс вытащила блюдо из воды и начала нежно его вытирать. – Твое ухо едва зажило. Вы все еще скорбите о Мисс Мэри. Нельзя обвинять человека в преступлениях на основании того, когда он приехал, или из-за части автомобильного номера.
– Не поэтому ли всем серийным убийцам все так долго сходило с рук? Все игнорируют мелочи, а Тед Банди продолжает убивать женщин, пока кто-то один не замечает то, на что следовало обратить внимание давным-давно, но к этому времени становится уже слишком поздно.
Грейс поставила сияющее блюдо на стол. Кремово-белое, с яркими бабочками и парой птичек на ветке. Все было нарисовано тонкими, едва видимыми мазками.
– Это – настоящее. – Грейс провела пальцем по ободку. – Прочное и целое. Моя бабушка получила этот сервиз в подарок на свадьбу, а потом передала его моей матери, а та в свою очередь мне. Когда придет время, я посмотрю на избранницу Бена, и, если сочту ее достойной, сервиз перейдет к ней. Думай о чем-то реальном, и обещаю, будешь чувствовать себя намного лучше.
– Я не говорила тебе, но, когда мы встретились, Джеймс Харрис показал мне целую сумку денег. Грейс, там было больше восьмидесяти тысяч долларов. Наличными. У кого могут быть такие деньги?
– А что он сказал? – Грейс опустила в мыльную воду крышку супницы.
– Сказал, что нашел деньги в погребе. И что это был запас его тети на черный день.
– Энн Сэвидж не производила впечатления женщины, доверяющей банкам. – Хозяйка ополоснула крышку в чистой воде.
– Грейс, что-то не сходится! – воскликнула Патриция. – Пожалуйста, прекрати мыть свой сервиз и послушай меня! Когда, наконец, ты признаешь, что пришло время задуматься?
– Никогда. – Грейс уже осторожно вытирала крышку. – Ты накручиваешь себя, и все эти твои фантазии, основанные на совпадениях, отвлекают тебя от реальности. Понимаю, что реальность не всегда такая, какой мы бы хотели ее видеть, но надо иметь силы посмотреть ей в лицо.
– Я как раз это и делаю!
– Нет, – возразила Грейс. – Вспомни, как пару месяцев назад, после встречи книжного клуба, ты, стоя на моем крыльце, сказала, что хорошо бы произошло что-нибудь необычное: какое-нибудь преступление или что-то еще – ты так устала от всей этой рутины. И теперь ты убедила себя, что это «что-то еще» действительно происходит, и решила поиграть в детектива.
Грейс подхватила целую стопку блюдец и начала опускать их по одному в первый таз.
– Неужели ты не можешь на секунду остановиться и подумать, что, может быть я все-таки права?
– Нет, не могу. Мне нужно закончить к пяти тридцати, чтобы успеть убрать со стола и накрыть стол к ужину. Беннетт приходит ровно в шесть.
– Есть вещи поважнее мытья посуды.
Грейс остановилась и повернулась к ней, держа в руках два последних блюдца, глаза ее сверкали.
– Почему ты притворяешься, что все, что мы делаем, – глупо и никому не нужно? – сердито проговорила она. – Каждый день дом превращается в хаос: вещи разбросаны, кругом грязь, и именно мы каждый день возвращаем все на свои места. Без нас все бы просто барахтались в грязи и блуждали бы среди полного беспорядка, и ничего значимого так никогда и не было бы сделано. Кто научил тебя воротить нос от нашей работы? Я скажу тебе кто. Тот, кто принимает труд матери как нечто само собой разумеющееся.
Грейс, чьи ноздри сердито раздувались, в упор смотрела на Патрицию.
– Прости, Грейс, мне очень жаль. Я вовсе не хотела тебя обидеть. Просто Джеймс Харрис беспокоит меня.
Подруга отвернулась и опустила последние два блюдца в пенную воду.
– Я расскажу все, что тебе нужно знать о Джеймсе Харрисе. Он живет в Олд-Вилладж. Вместе с нами. И он не представляет для нас никакой опасности, потому что люди, которые представляют какую-то опасность, здесь не живут.
Патриция злилась на себя за то, что не могла высказать словами чувство, что грызло ее изнутри. Она ощущала себя полной дурой из-за того, что не удалось даже на йоту поколебать уверенность Грейс.
– Спасибо, что терпишь меня. Мне ведь тоже пора идти готовить ужин.
– Пропылесось шторы, – посоветовала подруга. – Сколько не пылесось, в них всегда полно пыли. Гарантирую, от этого тебе станет значительно легче.
Патриции очень хотелось, чтобы это оказалось правдой.
– Мам, – позвал Блю от двери гостиной. – Что на ужин?
– Еда, – ответила Патриция с дивана.
– Снова курица?
– А что, курица – не еда? – спросила Патриция, не поднимая взгляда от страниц книжки.
– Вчера была курица. И позавчера. И позапрошлым вечером тоже.
– Может, сегодня будет что-нибудь другое.
Она услышала, как шаги Блю удаляются, проходят нижний холл и замолкают на кухне. Десять секунд спустя он вновь появился в проеме двери.
– В раковине размораживается курица, – обвиняющим тоном проговорил он.
– Что? – переспросила Патриция, отрываясь от чтения.
– У нас опять курица.
Патриция почувствовала укол совести. Сын был прав: всю неделю она не готовила ничего, кроме курицы. Решено, они закажут пиццу. В конце концов, их всего двое, и сегодня пятница.
– Обещаю. Курицы не будет.
Он посмотрел искоса, поднялся наверх и хлопнул дверью своей комнаты. Патриция вернулась к книге. «Незнакомец рядом со мной. Шокирующий рассказ очевидца о серийном убийце Теде Банди», значилось на обложке. Чем дальше Патриция читала, тем более неуверенной чувствовала себя во всем, что происходило в ее жизни, но остановиться не могла.
«Не-совсем-клуб», конечно, уважал Энн Рул, ее роман «Малые жертвы» долгое время был у подруг одним из самых любимых, но книгу, сделавшую ее знаменитой, они раньше не читали. Китти была шокирована, когда узнала об этом.
– Вы, все, слушайте! – воскликнула она тогда. – Энн Рул была простой домохозяйкой и писала об убийствах для всяких второсортных детективных журналов. А потом она заключила контракт на написание статей про многочисленные убийства студенток по всему Сиэтлу. В конечном итоге она выясняет, что главный подозреваемый по этому делу – ее лучший друг, с которым они вместе работают на горячей линии для самоубийц, Тед Банди.
Позже, читая книгу, Патриция поняла, что маньяк вовсе не был лучшим другом автора, просто одним из друзей, но все остальные слова Китти были правдой.
– Это еще раз доказывает, – заявила Грейс, – что, когда звонишь на эту так называемую горячую линию, никогда не знаешь, кто находится на другом конце. Это может быть кто угодно.
Но чем дальше Патриция углублялась в книгу, тем больше ее интересовало не то, почему Энн Рул пропустила такое количество зацепок, говорящих, что ее друг – серийный убийца, а то, насколько хорошо сама Патриция знает окружающих ее мужчин. Например, на прошлой неделе Слик позвонила, задыхаясь от счастья из-за того, что Китти продала ей серебро своей бабушки Робертс. Да, просили никому про это не говорить, но ведь это «Уильям Хаттон»! Слик просто обязана была с кем-то поделиться, рассказать, что она купила антиквариат буквально за бесценок. Она выбрала Патрицию.
– Китти сказала, что ей не хватает денег, чтобы послать детей в летний лагерь, – сообщила Слик по телефону. – Думаешь, у них какие-то неприятности? Содержание фермы Сиви обходится довольно дорого, наверное, Хорс больше не справляется.
Хорс всегда казался таким сильным и надежным, но на самом деле он спускал семейные деньги на всякие сомнительные предприятия вроде поиска кладов, в то время как Китти тайком распродавала фамильные реликвии, чтобы оплатить детский лагерь.
Однажды Блю вырастет, поступит в колледж, займется спортом и познакомится с хорошей девушкой, которая никогда не узнает, что он когда-то был настолько одержим нацистами, что не мог говорить ни о чем другом.
Картер сказал, что проводит так много времени в больнице, потому что хочет стать главой психиатрического отделения, и Патриция верила, но иногда ей хотелось знать, что он там делает. Она была более-менее уверена в том, что у него нет другой женщины, но с тех пор, как умерла его мать, он стал проводить дома все меньше и меньше времени. Всегда ли он находится на работе, когда говорит, что там? Понимание, как мало информации о том, что муж делает между уходом из дома ранним утром и возвращением поздним вечером, шокировало.
А как насчет Беннетта, и Лиланда, и Эда, которые казались такими обыкновенными и совершенно нормальными? Патриция начала задумываться, может ли кто-то знать, что на самом деле творится в голове у другого человека.
Она заказала пиццу и позволила Блю посмотреть после ужина «Звуки музыки». Ему нравились только сцены с нацистами, он точно знал, где они начинаются, и перематывал все остальное, так что трехчасовой фильм пролетел за пятьдесят пять минут. Потом сын поднялся наверх, закрыл дверь своей комнаты и занялся какими-то подростковыми делами, а пока Патриция мыла посуду, настроение ее испортилось. Было слишком поздно доставать пылесос и начинать пылесосить шторы, поэтому она решила немного прогуляться. Ноги сами собой принесли ее к дому Джеймса Харриса. Машины перед домом не было. Неужели он поехал в Сикс-Майл? Может быть, как раз в эту минуту он встречается с Дестини Тейлор?
Патриция почувствовала себя грязной. Было очень неприятно поймать себя на таких мыслях. Она стала вспоминать слова Грейс. Джеймс Харрис переехал сюда, чтобы ухаживать за больной двоюродной бабушкой. Потом решил остаться. Он не был наркодилером, или растлителем малолетних, или скрывающимся боевиком мафии, или серийным убийцей. Да, она знала это, но, вернувшись домой, поднялась наверх, взяла свой ежедневник и посчитала дни. Пятнадцатого мая она отнесла Джеймсу Харрису запеканку и увидела Франсин. Именно в тот день, когда она, как рассказала миссис Грин, и пропала.
Все казалось неправильным. Картер, которого никогда не было дома. Миссис Сэвидж и откушенный кусочек уха. Ужасная смерть Мисс Мэри. Побег Франсин с ухажером. Восьмилетний мальчик и самоубийство. Подозрения, что маленькая девочка сделает то же самое. Конечно, не все из этого было проблемами Патриции. Но кто позаботится о детях? Даже если это не ее собственные дети?
Она позвонила миссис Грин, надеясь где-то в глубине души, что та не подойдет к телефону, но этого не случилось.
– Простите, что звоню так поздно. Насколько хорошо вы знаете мать Дестини Тейлор?
– Ванда Тейлор не тот человек, что занимает все мои мысли, – усмехнулась миссис Грин.
– А как вы думаете, мы сможем поговорить с ней о ее дочери? Тот автомобильный номер, что вы видели, он принадлежит одному человеку, который живет рядом с нами, Джеймсу Харрису. Франсин работала у его тети, и я видела ее пятнадцатого мая. И с ним происходили странные вещи. Может, мы могли бы поговорить с Дестини, чтобы узнать, не видела ли она его в Сикс-Майл?
– Люди не любят чужаков, расспрашивающих их детей.
– Мы все – матери. Если что-то случается у одной из нас, а кто-то подумал, что что-то знает о причинах проблемы, разве вы не хотели бы об этом узнать? И если окажется, что все пустое, значит, мы просто зря побеспокоили людей в пятницу вечером. Еще даже десяти нет.
После долгой паузы Патриция услышала:
– У них горит свет. Быстро приезжайте, и покончим с этим.
Она нашла Блю в его комнате. Он сидел в кресле-мешке и читал «Взлет и падение Третьего рейха».
– Мне надо ненадолго отлучиться, – сказала Патриция. – В церковь. Совсем забыла о собрании церковных старост. Посидишь немного один?
– Папа дома?
– Он едет. – На самом деле Патриция понятия не имела, так ли это. – Если зазвонит телефон – ответь. Я запру входную дверь. У папы есть ключ.
– Хорошо, – ответил Блю, едва оторвавшись от книги.
– Люблю тебя, – сказала она, но Блю, казалось, уже не слышал ее.
Патриция на минуту задержалась в своей спальне. Раньше она никогда не врала насчет того, где она и что делает, поэтому слегка нервничала. Она решила оставить на комоде записку с номером телефона миссис Грин и припиской «Поехала передать чек». Затем села в «вольво», надеясь, что Грейс права и все это просто излишне разыгравшееся воображение глупой маленькой домохозяйки, у которой слишком много свободного времени. И Патриция дала себе слово, что если так оно и окажется, то завтра она обязательно пропылесосит шторы.

Глава 16

На Райфл-Рэндж-роуд не было других машин, и это усиливало чувство одиночества. Уличные фонари остались на шоссе, и осыпающаяся у обочины однополосная дорога, петляющая между деревьями и сетчатыми заборами, казалась слишком узкой. Свет фар скользил по домам на колесах и складным навесам, и Патриция забеспокоилась, что может кого-нибудь разбудить. Она взглянула на часы на приборной доске: тридцать пять минут десятого, но кромешная тьма проселочной дороги создавала впечатление, что уже гораздо позднее.
Припарковавшись около дома номер шестнадцать и убедившись, что на баскетбольной площадке никого нет, она вышла из «вольво» в стрекотание и шуршание ночи, ощетинившейся насекомыми. Одиночные лампы мигали кое-где оранжевым светом над трейлерами и домиками из шлакоблоков, но света было так мало, что он только сгущал темноту. Миссис Грин открыла входную дверь, и при виде знакомого лица Патриция почувствовала облегчение.
– Хотите что-нибудь выпить? – предложила миссис Грин.
– Думаю, лучше сразу пойти к миссис Тейлор, пока еще не слишком поздно.
– Джесси, – крикнула миссис Грин в глубину дома. – Присмотри за своим братом. Я через дорогу.
Она вышла и заперла за собой дверь, по алюминию которой царапнул пластиковый остролист качнувшегося венка.
– Сюда. – Миссис Грин повела Патрицию по песчаной дорожке перед домом.
Они перешли грунтовку, дойдя до невысокой, по щиколотку, изгороди церкви «Гора Сион», перешагнули через нее и пересекли тем самым центр Сикс-Майл. В ночи песок особенно громко скрипел при каждом их шаге. Никто не сидел на крыльце, никто не переговаривался с друзьями, никто не попался им навстречу, пока они шли к нужному домику. В Сикс-Майл было пустынно. Патриция видела, что большинство окон закрыто шторами, остальные загораживали картонные листы или простыни, подоткнутые во все щели. И через эти преграды пробивался холодный синий колеблющийся свет телевизоров.
– С наступлением темноты здесь больше никто не выходит на улицу, – заметила миссис Грин.
– Что нам сказать миссис Тейлор, чтобы не очень ее расстроить? – спросила Патриция.
– Ванда Тейлор уже с постели встает расстроенная.
Патриция задумалась над тем, как бы отреагировала, появись кто-нибудь вдруг у нее в доме с заявлением, что Блю принимает наркотики.
– Думаете, она будет сердиться?
– Вполне вероятно.
– Возможно, все-таки это плохая идея, – вздохнула Патриция.
– Это точно плохая идея. – Миссис Грин резко повернулась, так что они оказались лицом к лицу. – Но вы сказали, что вас волнует участь ее малышки, и теперь я не могу перестать думать об этом. Да, вероятно, она не встретит нас с распростертыми объятиями, но вы убедили меня, что мы поступаем правильно. Не заставляйте меня вернуться обратно с полпути.
Над дверью трейлера миссис Тейлор горела желтая лампочка. Патриция хотела попросить минутку, чтобы собраться с мыслями, но миссис Грин уже поднялась по прогнившим ступеням и постучала в дребезжащую металлическую дверь. Крыльцо шаталось под ногами женщин. Мотыльки с шумом врезались в тусклую лампочку. От нее исходило тепло, покалывающее лоб и кожу головы, и скоро Патриция почувствовала, что больше не в силах это выносить. И тут дверь резко распахнулась, и из-за нее показалась Ванда Тейлор. С растрепанными волосами, в футболке с логотипом какой-то фармацевтической компании и потертых синих джинсах. За ее спиной бубнил телевизор.
– Вечер добрый, Ванда, – поприветствовала ее миссис Грин.
– Уже поздно, – буркнула та и посмотрела на Патрицию. – А это еще кто?
Она говорила так, как будто Патриции здесь вовсе не было.
– Не могли бы мы войти? – попросила миссис Грин.
– Нет, – отрезала Ванда. – Уже почти десять, а кое-кому завтра рано вставать.
– Ты сама приходила ко мне по поводу Дестини, и я думала, у тебя найдется несколько минут, чтобы обсудить здоровье твоей дочери, – жестко проговорила миссис Грин.
Ванда недоверчиво скривилась.
– Я пришла к тебе по поводу Дестини, а ты сказала: если меня что-то волнует, следует обратиться к врачу. Я так и делаю. Завтра рано утром мы едем в клинику.
– Миссис Тейлор, – вступила в разговор Патриция. – Я медсестра. Я подумала, что вашей дочери нужна срочная помощь, поэтому приехала прямо сейчас, чтобы осмотреть ее. Сколько ей лет?
Ванда и миссис Грин, обе в недоумении, но каждая по своей причине, уставились на нее.
– Девять, – наконец ответила Ванда. – А у вас есть документы?
– Она работает в клинике, – уверенно сказала миссис Грин. – Она не из полиции, не из службы защиты детей, у нее нет жетона или значка.
При слабом свете лампочки мать Дестини недоверчиво изучала лицо Патриции.
– Ну ладно, – кивнула наконец Ванда, привыкшая делать то, что говорят власть имущие, и отступила в трейлер. – Только она сейчас спит. Говорите потише.
Женщины последовали за ней внутрь. Здесь было слишком много вещей и пахло котлетами для гамбургеров. Черная кушетка из дерматина стояла напротив картонной коробки, на которой разместился телевизор со встроенным видеомагнитофоном. Под деревянными жалюзи почавкивал оконный кондиционер. Ванда указала гостям на шаткий стол в небольшой кухонной нише, и Патриция с миссис Грин уселись на мягкие стулья из благотворительного магазина.
– Газировки? – предложила Ванда. – Или легкого пива?
– Нет, спасибо, – ответила Патриция.
Хозяйка повернулась к кухонным шкафчикам, достала два пакетика кукурузных чипсов, раскрыла их и, высыпав содержимое в пластмассовую миску, поставила на стол между Патрицией и миссис Грин.
– Угощайтесь.
– Нам действительно надо на минутку заглянуть к Дестини, – сказала Патриция. – Задать ей несколько вопросов о ее самочувствии.
– Вам обязательно говорить с ней прямо сейчас? – удивилась Ванда.
– Ванда, – строго произнесла миссис Грин. – Нужно выполнять то, что говорит медсестра.
Миссис Тейлор сделала три шага и поскреблась в пластиковую складную дверь бежевого цвета.
– Десси, – нежным голосом пропела она.
Кондиционер трудился не напрасно. Кожа Патриции покрылась мурашками. Столешница казалась липкой, и женщина держала руки на коленях.
– Десси, проснись, проснись, – продолжала петь Ванда, сдвигая складки двери.
Она включила лампу в спальне.
– Десси?
Ванда шагнула из спальни и открыла другую складную дверь, за которой находились душ и туалет.
– Десси? – Миссис Тейлор уже не пела. – Где ты спряталась?
Патриция и миссис Грин встали и подошли к спальне Дестини. Ванда в этот момент опустилась на колени.
– Она была здесь… Всего полчаса назад она была здесь.
Спальня оказалась такой крохотной, что ноги Ванды высунулись через порог, когда она заглянула под помост, служивший Дестини кроватью. На помосте лежал поролоновый матрас, покрытый простыней из серии «Мой маленький пони» и откинутым пледом. В углу стояли прозрачные пластиковые коробки с игрушками и детской одеждой. Над кроватью смотрело в ночь незанавешенное квадратное окно.
– Где моя дочь? – спросила Ванда срывающимся голосом. – Что вы с ней сделали?
– Мы только что пришли, – успокаивающе произнесла миссис Грин.
Ванда протиснулась мимо Патриции и метнулась в сторону входной двери, как будто пыталась поймать там свою невидимую дочь.
– Десси?! – звала она.
– Что вы об этом думаете? – спросила Патрицию миссис Грин, понизив голос.
Ванда была уже на кухне, она открывала каждый шкафчик, заглядывала на каждую полку, в каждую сумку.
Патриция толкнула окно над кроватью Дестини, оно легко распахнулось. За ним не было никакой сетки, никакой решетки. Волны теплого воздуха и стрекот насекомых наполнили маленькую спальню. Патриция и миссис Грин выглянули из окна – всего лишь в нескольких футах чернел лес. Патриция встала коленями на импровизированную кровать и, высунув голову в окно, посмотрела вниз. Под окном стояла большая деревянная катушка, от которой тянулся телефонный кабель. Кто-то, встав на нее, как раз мог дотянуться до окна.
Они обе вернулись к Ванде.
– Нужно позвонить в полицию, – сказала миссис Грин.
– Что? – удивилась Ванда. – Зачем это?
– Миссис Тейлор, – начала Патриция. – Есть человек по имени Джеймс Харрис, который когда-то продавал детям наркотики. Вам нужно позвонить в полицию и сказать им, что ваша дочь пропала и что вы думаете – это он забрал ее.
– Господи Исусе, – воскликнула Ванда и громко рыгнула, заполнив гостиную запахом желудочного сока.
– Наверняка он держит ее в лесу, – добавила миссис Грин. – И не мог далеко уйти.
Она усадила Ванду на диван и помогла закурить ментоловую сигарету, чтобы успокоить нервы. Ванда беспомощно огляделась в поисках пепельницы и наконец просто стряхнула пепел на ковер. Патриция принесла из кухни телефон на длинном проводе, набрала 911 и передала трубку Ванде.
– Алло? – сказала Ванда, при каждом слове облачко дыма вылетало из ее рта. – Меня зовут Ванда Тейлор, я живу в доме номер тридцать два по Гриль-Флейм-роуд. Моей дочери нет в кровати. – Наступила небольшая пауза. – Нет, она не прячется в доме. – Пауза. – Я все очень хорошо проверила, и у нас в доме не так много места, чтобы ей спрятаться. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь. Пожалуйста. Пожалуйста!
Она не знала, что еще сказать, поэтому снова и снова повторяла: «Пожалуйста», пока миссис Грин не забрала у нее трубку. Ванда беспомощно переводила взгляд с Патриции на миссис Грин, как будто впервые увидела их в своем доме.
– Не хотите ли газировки или легкого пива? – предложила она. – Это все, что у меня есть. Вода здесь воняет тухлыми яйцами.
– Все в порядке, спасибо, – проговорила Патриция, стараясь казаться спокойной.
– Нужно сесть и подождать приезда полицейских, – сказала миссис Грин, похлопывая Ванду по колену. – Я уверена, они скоро будут здесь.
– Если бы вы не пришли, я бы так и не узнала, что она пропала, – тихо произнесла Ванда. – А полиция скоро приедет?
– Очень скоро. – Миссис Грин взяла ее за руку.
– Нужно еще раз проверить спальню, – сказала Ванда.
Они не стали ей мешать. Патриция подумала о том, что в Маунт-Плезант полиция реагирует за три минуты.
– Как быстро сюда приезжает полиция? – спросила она у миссис Грин.
– Придется подождать, – вздохнула та. – Это сельская местность.
Ванда вернулась в комнату и остановилась у кухонной ниши.
– Она не вернулась, – сказала она, потом взглянула на Патрицию и миссис Грин, как будто снова только что увидела их. – Не хотите ли чем-нибудь промочить горло? У меня есть газировка и легкое пиво…
– Ванда, тебе нужно сесть и ждать приезда полиции.
Из-под липкого стола Ванда вытащила еще один стул, села и глубоко затянулась, но сигарета уже догорела до фильтра. Женщина похлопала себя по карманам в поисках пачки. Патриция думала о Джеймсе Харрисе, что где-то в лесу он творил что-то уму непостижимое с маленькой девочкой. Она не могла ясно представить себе этой картины, но могла представить, что девочкой была Кори. Она вспомнила о Блю. Она подумала, что будет, если полиция задержится.
– У вас есть фонарик? – спросила она Ванду, решительно вставая со своего места.

Глава 17

Сжимая в руке серебристый бойскаутский фонарик, Патриция спустилась по шатающимся ступеням крыльца. Миссис Грин стояла в дверях.
– Я просто осмотрюсь вокруг трейлера, – успела сказать Патриция, но миссис Грин уже закрывала и запирала дверь трейлера, после чего раздался скрип накидываемой цепочки.
По всему Сикс-Майл разносился равномерный гул кондиционеров. В лесу, словно налетевший торнадо, гудели насекомые. Воздух был влажным, Патриции казалось, что она дышит сквозь мокрое теплое полотенце. С трудом она заставила ноги двигаться, и они принесли ее в темноту за углом трейлера.
Она включила фонарик и изучила большую деревянную катушку, как будто надеялась найти на ее поверхности очерченные черными чернилами следы преступления. Опущенный на песчаную почву луч высветил множество вмятин, комочков грязи и мусора, но было непонятно, что все это означает. Патриция выпрямилась и направила фонарь в сторону леса.
Бледный желтый луч запрыгал по соснам. Они стояли довольно далеко друг от друга, и она поняла, что может пройти по опушке леса не упуская из виду трейлер. Не дав себе времени одуматься, она обошла первое дерево, за ним второе и дальше, шаг за шагом следуя за кругом, что высвечивал на земле луч ее фонаря, а неистово жужжащие насекомые смыкались вокруг нее.
Что-то ухватило ее за ногу и дернуло, кровь заледенела в жилах, прежде чем Патриция поняла, что зацепилась за кусок ржавой проволоки, протянутой вдоль земли. Женщина оглянулась, чувствуя себя в безопасности, но светящиеся окна домов оказались гораздо дальше, чем она ожидала. «Приехала ли полиция?» – подумала она, но тут же поняла, что заметила бы их мигающие синие огни.
Ее окружал запах теплой смолы, а ноги ступали по толстому ковру из хвои. Было понятно, что это последний шанс повернуть назад. Если двигаться дальше, огни домов окончательно скроются за деревьями и она останется здесь наедине с Джеймсом Харрисом.
«Держись, Дестини, – подумала она, углубляясь в лес. – Я иду».
Следя за качающимся лучом фонаря, она пыталась сконцентрироваться на отдельных стволах деревьев, а не на всей их темной массе, толпящейся впереди и позади нее. Она ступала осторожно, боясь споткнуться о какую-нибудь яму, отделяя шум, с которым ее тело продиралось сквозь заросли кустов, ветви деревьев или сплетение диких виноградных лоз, от прочих шумов леса.
Справа зашуршало. Она тут же выключила фонарик, чтобы ее не выдал свет. Ночь обступила ее. Она замерла, прислушиваясь, но слышала только, как кровь стучит у нее в висках. Пульс участился. Она старалась не дышать, потому что звук выходящего из носа воздуха был слишком громким, и внезапно осознала, что больше не слышит гула насекомых.
Привыкающие к темноте глаза различили какие-то пятна. Она услышала, как что-то пробежало между деревьями, и паника охватила ее, убеждая, что нельзя стоять на месте, надо бежать, а это невозможно было без света, и Патриция включила фонарик – и шершавые стволы и хвойные иглы под ногами вновь стали реальными.
Она двигалась быстро, светя фонариком себе под ноги и по сторонам, надеясь за каким-нибудь деревом заметить джинсовую ткань на маленькой детской ножке. К звукам ее дыхания, биению сердца и стуку в ушах примешивался какой-то стон в ветвях деревьев; в любую секунду огромная рука могла ухватить ее за шиворот. Колотящееся сердце толкало ее вперед.
Надо было развернуться к домам. Она была одинокой точкой света в этом огромном лесу. Было очень глупо надеяться случайно наткнуться на Дестини Тейлор, да и что бы Патриция сказала Джеймсу Харрису, если бы увидела его? Не собиралась же она стукнуть его по голове своим маленьким фонариком? Надо вернуться.
Внезапно деревья кончились, и она оказалась на грунтовой дороге. Она была не широкой, а по четким отпечаткам больших шин на рыхлой песчаной почве можно было предположить, что где-то поблизости идет стройка. Посветив вдоль дороги влево, Патриция увидела, как следы шин убегают сквозь хвойный тоннель куда-то вглубь леса, и развернулась вправо. Луч фонаря отразился от хромированного бампера белого фургона Джеймса Харриса.
Она выключила фонарь и, споткнувшись о пень, отступила за деревья. Ее могли заметить. Она очень быстро выключила фонарь, но Джеймс вполне мог видеть свет, мечущийся среди деревьев, когда она шла сюда, и потом, когда она стояла как манекен и светила в другую сторону, вместо того чтобы сразу обнаружить фургон. Ей хотелось бежать, но она заставила себя остаться. Фургон не двигался.
До него оставалось не более пятидесяти футов. Можно подойти и дотронуться. Ей необходимо подойти и прикоснуться к нему. Ей нужно знать, внутри ли Джеймс Харрис.
Она медленно направилась к фургону, туфли беззвучно утопали в песке, желудок сжимался от страха. Она ждала, что вот-вот свет фар пригвоздит ее к месту, мотор заревет и вся эта железная масса рванет с места и раздавит ее. Бампер и дворники на лобовом стекле раскачивались из стороны в сторону с каждым ее шагом, медленно приближаясь, и вот она уже вплотную подошла к автомобилю. Она сообразила, что внутри темнее, чем снаружи, поэтому скрючилась, согнув колени, чтобы нельзя было увидеть ее силуэт на фоне неба.
Чтобы не упасть, женщина вытянула вперед руку. Капот автомобиля был холодным. Интересно, полиция уже добралась до трейлера Ванды? Хотелось вернуться туда. Ведь у наркодилеров полно всякого оружия: ножи, пистолеты и все такое? Патриция представила себе Блю в темноте этого фургона и поняла, что ей необходимо все выяснить: Дестини Тейлор не ее ребенок, но она ребенок.
Патриция медленно поднялась на трясущихся ногах, наклонилась к ветровому стеклу, коснувшись руками его холодной гладкой поверхности, и, сложив ладони ковшиком, попыталась заглянуть внутрь. За тонким серповидным ободком рулевого колеса была кромешная тьма. Она щурилась до тех пор, пока глаза не начали болеть, но так ничего и не увидела.
И тут она решила, что Харриса вовсе нет в автомобиле. Он все еще где-то в лесу с Дестини, или он уже покончил с ней и был на пути сюда. Пока он не вернулся, можно было все осмотреть в поисках улик: одежды другого ребенка или чего-то принадлежащего Франсин. Счет шел на секунды.
Она пошла к задней части фургона, взялась за ручку дверцы и потянула. Зажгла фонарь и направила его луч внутрь.
Первое, что она увидела, были подошвы рабочих ботинок – какой-то человек стоял на коленях спиной к ней, согнувшись над чем-то, что лежало на полу. Его спина выпрямилась, он обернулся, и в луче фонаря она увидела Джеймса Харриса. Но что-то было не так с нижней частью его лица. Что-то черное, блестящее, хитиновое, похожее на тараканью лапку, торчало из его рта. Его челюсть ошеломленно отвисла, он моргал от света фонаря, но тело не двигалось, пока этот насекомовидный отросток полностью не скрылся во рту. После этого губы сомкнулись, и она увидела, что подбородок, и щеки, и даже кончик носа мужчины покрыты блестящей кровью.
Внизу, распростершись на полу, лежала маленькая чернокожая девочка, ее длинная оранжевая футболка была задрана вверх, ноги согнуты в коленях, на внутренней стороне бедра темнела уродливая лиловая отметина, поблескивающая как маслянистая лужа.
Джеймс Харрис тяжело опустил одну руку на металлический бок фургона, и он зашатался из стороны в сторону, когда мужчина стал подниматься на ноги. Он прищурился, и Патриция поняла, что свет фонарика ослепляет его. Неуверенной, покачивающейся походкой он направился к ней. Она окаменела не зная, как быть, а он сделал еще один шаг, от которого фургон вновь качнулся, и тут она поняла, что расстояние между ними едва ли фута три. Девочка слабо застонала и дернулась как будто во сне, потом захныкала точно так, как подвывал иногда спящий Пёстрик.
Фургон тряхнуло, когда Джеймс сделал еще один шаг. Теперь расстояние между ним и Патрицией сократилось еще на один фут, и нужно было срочно что-то предпринять, чтобы вытащить эту девочку из фургона. Мужчина все еще щурился в луч фонаря. Он медленно поднял руку, почти коснувшись пальцами лица Патриции. Она побежала.
Как только луч фонаря оторвался от его лица, она услышала стук ног о пол фургона, а затем удар о песок позади нее. Освещая себе путь, она кинулась в лес. Луч фонаря безумно плясал по пням и стволам деревьев, по листьям и кустам, она бежала не разбирая дороги, обдирая плечи о стволы деревьев, не обращая внимания, что ветви хлещут ее по лицу, а стебли лоз путаются в ногах. Она не слышала звука чужих шагов, не знала, преследуют ли ее, но продолжала бежать. Неизвестно, сколько она пробежала, но, очевидно, достаточно для батареек фонарика, которые начали понемногу сдавать. Казалось, этот лес уже никогда не кончится, но внезапно Патриция уткнулась лицом в сетку-рабицу – лес выплюнул ее на дорогу, ведущую к Сикс-Майл.
Она посветила вокруг, но от призрачного света фонарика тени лишь удлинились и бешено затанцевали вокруг. Она огляделась, пытаясь отыскать какие-то знакомые ориентиры, но внезапно тьму ночи взорвал резкий белый свет фар – подпрыгивая на ухабах и ныряя в рытвины, к ней медленно приближался автомобиль. Она прижалась к забору, автомобиль остановился.
– Мэм, вы не знаете, кто звонил в службу спасения? – раздался голос.
Патриция села на заднее сиденье, и за всю свою жизнь она не испытывала благодарности сильнее, чем при звуке захлопнувшейся за ней дверцы полицейского автомобиля. Работающий кондиционер высушил ее пот и сделал кожу шершавой. Вид пистолета, висящего на поясе полицейского, действовал успокаивающе. Напарник на пассажирском сиденье повернулся к ней и спросил:
– Вы покажете нам дом, где пропал ребенок?
Заметив лежащий между полицейскими карабин, Патриция почувствовала себя в полной безопасности.
– Она прямо сейчас у него. Он что-то с ней делает. Я видела их в лесу.
Один из полицейских сказал что-то в рацию, они включили мигалку не включая сирену, и машина понеслась по узкой дороге. Впереди Патриция увидела знакомую церковь, машина подпрыгнула, останавливаясь.
– Где вы видели их?
– Где-то там, за лесом, есть строительная дорога.
– Туда, – сказал офицер с пассажирского сиденья, опуская рацию и махая рукой куда-то назад.
Водитель резко развернулся, и передвижные домики, мелькнув в ярком свете фар, скрылись где-то справа. Полицейская машина проскочила между двумя небольшими постройками, и Сикс-Майл остался позади. Деревья окружили ее, потом водитель повернул руль направо, и Патриция почувствовала, как шины тяжело и медленно заскользили по песку – это была дорога, которую она отыскала в лесу.
– Здесь. Он в белом фургоне немного дальше.
Автомобиль замедлил ход, и офицер с пассажирского сиденья взялся за ручку прожектора, закрепленного на крыше. Он освещал деревья справа и слева, по обеим сторонам дороги, светом в тысячи раз превышающим свет маленького фонарика. Офицеры опустили окна в надежде услышать крики ребенка.
Не успели они опомниться, как доехали до конца дороги, места, где она сворачивала на шоссе.
– Возможно, мы его упустили, – предположил один из полицейских.
Патриция не смотрела на часы, но казалось, что они целый час катались взад и вперед по мягкой песчаной дороге.
– Давайте подъедем к дому, – предложил водитель.
Она показала им дорогу, и они припарковались у трейлера миссис Тейлор. Один из полицейских выпустил Патрицию из машины, и она, взбежав по шатким ступеням, постучала в металлическую дверь. Ванда буквально выпала оттуда.
– Она так и не вернулась. Ее все еще нет.
– Нужно осмотреть комнату ребенка, – сказал один из полицейских. – Мы должны знать, где ее видели в последний раз.
– Это совершенно излишне, – сообщила Патриция. – Его зовут Джеймс Харрис. Он живет рядом со мной. Возможно, он увез ее к себе. Я покажу.
Один офицер оставался в комнате и записывал ее слова, второй через маленькую прихожую проследовал за Вандой в спальню Дестини, и тут громкий визг разрезал тишину. Полицейский отложил блокнот и кинулся за напарником. Патриции было не протиснуться между мужчинами, поэтому она вместе с миссис Грин оставалась в комнате, пока из-за спин не появилась Ванда Тейлор с Дестини на руках.
Девочка выглядела сонной и совершенно безразличной ко всей этой суете. Ванда опустилась на диван, баюкая расслабленное тельце у себя на коленях. Офицеры молчали, и по их лицам нельзя было угадать, о чем они думали.
– Я видела его, – повторила Патриция. – Его имя Джеймс Харрис, и он живет на Миддл-стрит, у него белый фургон с затемненными стеклами. И что-то не так с его лицом… с его ртом.
– Такое иногда случается, мэм, – успокаивающе произнес один из полицейских. – Ребенок прячется под кроватью или засыпает в гардеробной, а родители звонят в полицию и говорят, что его похитили. Все на взводе.
Нелогичность того, что он говорил, была слишком велика, и Патриция смогла возразить лишь:
– У них нет никакой гардеробной. – Внезапно она поняла, что надо делать. – Проверьте ее ногу! На внутренней стороне бедра, чуть ниже трусиков, должна быть отметина как небольшой порез.
Все переглянулись, но никто не тронулся с места.
– Я посмотрю, – сказала миссис Грин.
– Нет, мэм, – возразил полицейский. – Если вы настаиваете на медицинском освидетельствовании, то мы должны вызвать скорую и отвезти ребенка в больницу, чтобы это сделали люди с соответствующей квалификацией. В противном случае это не сможет служить доказательством.
– Доказательством? – переспросила Патриция.
– Если вы хотите выдвинуть обвинения против того человека, все нужно делать правильно.
– Ведь вы утверждаете, что видели, как он совершал развратные действия, а это очень серьезно и требует медицинского подтверждения, – сказал другой полицейский.
– Я медицинская сестра.
– Никто никуда не повезет мою маленькую девочку, – заявила Ванда, прижимая к себе Дестини, чья головка с полуоткрытыми глазами безвольно упала на плечо матери, а руки плетьми повисли по бокам. – Она останется со мной. Больше я не спущу с нее глаз.
– Но это важно, – сказала Патриция.
– Мы поедем к врачу утром, – отрезала Ванда. – И до тех пор она останется дома.
Громкий стук раздался от входной двери, и все, застыв, переглянулись. Дверь дребезжала на петлях, пока миссис Грин не протиснулась мимо всех и не распахнула ее. На крыльце стоял Картер Кэмпбелл.
– Господи Иисусе, Патти! – воскликнул он. – Что, черт возьми, здесь происходит?

– Если моя жена сказала, что видела, как этот человек совершал такое, значит, так оно и есть, – говорил Картер полицейским, стоя посередине трейлера.
Патриция успела подумать, что он выглядит как пришелец из другого мира, но потом вспомнила, что вырос он в бедности и вполне мог бы родиться в таком домике на колесах, если они, конечно, существовали в 1948 году.
– Мы обыскали место, на которое она нам указала, сэр, – сказал один из полицейских, делая особое ударение на слове «сэр». – Но это вовсе не означает, что мы ей не верим. Если завтра врачи обнаружат, что с этой маленькой девочкой что-то не так, мы упомянем в докладе все, что нам рассказала ваша жена.
– Я хочу спать, – сонно пробормотала Дестини, и Ванда начала выпроваживать всех за дверь.
На улице Картер уточнял с полицейскими правильность записанной информации, а миссис Грин подошла к Патриции.
– В такую жару нет смысла торчать на улице, – сказала она и повела ее к своему дому. – Они собираются забрать девочку, – добавила она на ходу.
– Не заберут, если с ней все в порядке, – возразила Патриция.
– Вы видели, как они смотрели на Ванду. Как смотрели на ее дом. Они относятся к ней как будто она – мусор. Она и есть мусор, но не такой, как они думают.
– Ей необходимо показать дочь врачу. И не важно, кто что думает.
– Что на самом деле тот человек делал с ней? Что вы на самом деле видели?
Они перешагнули через низкую церковную ограду и уже почти дошли до крыльца с белыми столбиками, прежде чем Патриция заговорила:
– Это было что-то противоестественное.
Она сделала еще пару шагов и только тут поняла, что миссис Грин стоит на месте. Патриция обернулась. В свете церковного фонаря миссис Грин казалась такой хрупкой.
– Все хотят наших детей, – хриплым чужим голосом проговорила она. – Мир хочет сожрать цветных детей, и неважно, сколько он получает, он облизывается и требует еще. Помогите мне, миссис Кэмпбелл. Помогите сохранить матери ее дочь. Помогите мне остановить этого человека.
– Конечно. Я буду…
– Не надо говорить «конечно»! – воскликнула миссис Грин. – Если я рассказываю кому-нибудь о том, что здесь происходит, они видят перед собой лишь цветную деревенскую женщину, которая никогда не ходила в школу. Если расскажете вы, они увидят жену врача из Олд-Вилладж и прислушаются к вашим словам. Я не люблю просить об одолжении, но мне необходимо, чтобы к этому прислушались. Вы знаете, я сделала все, что от меня зависело, чтобы спасти Мисс Мэри. Я пролила за нее свою кровь. Когда вы сегодня позвонили, то сказали, что все мы – матери. И это так, мэм. Ваша очередь проливать кровь. Помогите мне.
Патриция чисто рефлекторно чуть было снова не сказала «конечно», но тут стерла это слово из мыслей и промолчала. Потом развернулась, встав лицом к лицу с миссис Грин, и как можно мягче и увереннее проговорила:
– Мы спасем их. Мы никому не позволим забрать Дестини. Мы не позволим этому человеку вредить детям. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы остановить его. Я обещаю вам.
Миссис Грин ничего не ответила, какое-то время они молча стояли в тишине ночи.
– Ну, все, – проговорил Картер, подходя к ним. – Завтра ребенка покажут врачу, и, если с ней действительно что-то произошло, вся информация о сегодняшнем событии будет в их докладе.
Настроение момента было нарушено, и все трое продолжили путь к дому миссис Грин.
– Картер, – обратилась Патриция к мужу. – Как ты думаешь, служба защиты детей что-то сделает с этой девочкой?
– Что, например? – не понял сначала Картер. – Заберут ее?
– Да.
– Конечно, нет. Врач, который будет ее осматривать, уполномочен всего лишь составить акт о насилии, мы не можем просто так вырвать ребенка из рук матери. Это целый процесс. Если тебя это волнует, завтра я разузнаю, что говорят о том враче, к которому ее привезут.
– Спасибо, – поблагодарила Патриция. – Я просто нервничаю.
– Не волнуйся. Я обо всем позабочусь.
Миссис Грин вошла в дом, и Патриция услышала, как поворачивается ключ в замке. Картер открыл перед Патрицией дверцу ее автомобиля. Она скользнула на водительское сиденье, пристегнула ремень и опустила стекло.
– Спасибо, что приехал.
– Я нашел твою записку. Слишком много всего произошло, чтобы позволить тебе одной раскатывать по округе посреди ночи. Почему бы тебе не поехать за мной. Мы вернемся домой, хорошенько отдохнем и обсудим все завтра утром.
Она кивнула, благодарная за то, что он не заставил ее чувствовать себя дурой. Всю дорогу из Сикс-Майл, дальше по Райфл-Рэндж-роуд и до самого дома в Олд-Вилладж она следовала за задними огнями его автомобиля. Муж мигнул стоп-сигналами, проезжая мимо коттеджа Джеймса Харриса, возможно потому, что тоже увидел припаркованный во дворе «Шевроле-Корсика».
В эту ночь впервые за долгие месяцы Картер обнимал Патрицию, пока она спала. Она знала это, потому что, просыпаясь раз за разом от кошмара, в котором окровавленный рот гнался за нею по всему лесу, чувствовала на себе сильные руки и, успокоенная, засыпала вновь.

Глава 18

Патриция проснулась с такими ощущениями, будто вчера упала с лестницы. Суставы захрустели, когда она вставала с кровати, а когда она потянулась за кофейными фильтрами, плечи заныли, словно наполненные битым стеклом. Раздевшись, чтобы принять душ, она увидела на бедрах синяки, которые заработала, трясясь на заднем сиденье полицейского автомобиля.
Несмотря на то что была суббота, Картеру пришлось уехать, и она позволила Блю делать все, что он хочет, пока на улице светло.
– Но ты должен вернуться до темноты, – предупредила она сына. – Сегодня ужинаем рано.
Было небезопасно оставлять ребенка вечером без присмотра. Неизвестно, что такое Джеймс Харрис, да и не важно, она еще не способна ясно мыслить, но точно известно, что он не выходит из дома при свете солнца. Хотелось позвонить Грейс и рассказать о том, что случилось, но Грейс если что-то не понимала, то отказывалась в это верить, и Патриция, собрав силы, успокоилась.
Не сумев заставить себя пылесосить шторы, она затеяла стирку. Она гладила рубашки и брюки. Гладила носки. Перед глазами стояло лицо Джеймса Харриса с той странной штукой, торчащей у него изо рта, и бородой из крови, и девочка, лежащая на полу фургона, и нужно было придумать, как объяснить, описать все это кому-то другому. Патриция убирала ванные комнаты и следила, как солнце скользит по небу. Она была благодарна судьбе, что Кори все еще в футбольном лагере.
Патриция находила себе всё новые занятия.
Телефон зазвонил, когда она выбрасывала приправы с истекшим сроком годности.
– Резиденция Кэмпбеллов.
– Они забрали ее дочь.
Это был голос миссис Грин.
– Что? Кто забрал? – переспросила Патриция, пытаясь понять, о чем речь.
– Утром, когда Ванда Тейлор привезла свою дочь к врачу. Он нашел у нее ту отметину на ноге, о которой вы говорили. Он попросил Ванду подождать за дверью, пока он побеседует с Дестини.
– И что она сказала?
– Ванда не знает, но потом появились люди из защиты детей и поставили полицейского около двери. Сказали, что ее дочь находится под действием наркотиков и на ней есть следы от уколов. Потом спросили, что за человек, которого Дестини называет Папа Бу. Ванда сказала, что не знает, не видела никого рядом с дочерью и сама ни с кем не встречается, но ей не поверили.
– Я позвоню полицейским, которые приезжали вчера! – в бешенстве воскликнула Патриция. – Я позвоню им, и они поговорят с ювенальщиками. И Картер позвонит врачу. Как его фамилия?
– Вы говорили, что такого не случится. Вы обещали. Оба.
– Картер позвонит врачу, – повторила Патриция. – Он все уладит. Как там миссис Тейлор? Может, мне приехать и поговорить с ней?
– Думаю, вам лучше не встречаться с Вандой Тейлор прямо сейчас. Она не в том расположении духа, чтобы принимать гостей.
Патриция завершила разговор, но продолжала стоять и сжимать в руках телефонную трубку, все плыло у нее перед глазами. Она видела Дестини. Она была в ее спальне. Она сидела рядом с ее матерью. Она видела это маленькое беспомощное тело, лежащее на полу фургона под нависающим над ней Джеймсом Харрисом с лицом, покрытым ее кровью.
– Мне скучно, – сказал Блю, появившись в дверях.
– Тому скучно, кто сам скучный, – автоматически проговорила Патриция.
– Все разъехались по лагерям, – вздохнул Блю. – Совершенно не с кем поиграть.
«Как это случилось? Что она сделала?»
– Иди почитай. – Патриция опустила трубку, затем начала набирать рабочий номер Картера.
– Я уже все прочитал.
– Попозже поедем в библиотеку, – пообещала Патриция.
После нескольких гудков в телефоне раздался голос мужа. Она рассказала ему, что произошло.
– В данный момент я пытаюсь разгрести миллион других разных дел, – сказал Картер.
– Но мы обещали ей. Мы обещали, Картер, – настаивала Патриция. – Эта женщина покрыта шрамами из-за того, что пыталась спасти твою мать.
– Хорошо, хорошо, Патти. Я сделаю несколько звонков.

– Все думают, что Гитлер был плохим, – сказал Блю за ужином. – Но Гиммлер был гораздо хуже.
– Да-да, – поддакнул Картер только для того, чтобы сын успокоился. – Подай мне, пожалуйста, соль, Патти.
Она подняла солонку, но не торопилась ее передать.
– Ты позвонил тому врачу насчет Дестини Тейлор, Картер?
Картер избегал этой темы с тех пор, как вернулся с работы.
– Не могла бы ты передать мне соль прежде, чем учинять допрос?
Патриция выдавила из себя улыбку и подала солонку Блю, сидевшему между родителями.
– Он был главой СС, – продолжал информировать их сын. – Что расшифровывается «шутцштаффель» и означает – отряд охраны. Тайная полиция Германии.
– Звучит ужасно, дружок, – сказал Картер, принимая из его рук солонку.
– Не уверена, что это подходящая тема для разговора за семейным столом, – заметила Патриция.
– Холокост – это была его идея, – не умолкал сын.
Патриция подождала, пока Картер посолит все, что находилось на его тарелке, несмотря на то что это заняло у него уйму времени.
– Картер? – обратилась она к нему, как только солонка коснулась поверхности стола. – Ты позвонил?
Он отложил вилку и собрался с мыслями, прежде чем посмотреть ей в глаза, Патриция знала, что это дурной знак.
– Мы обещали, Картер, – с нажимом проговорила она.
– Если сформируют отборочную комиссию, будут рассматривать кандидатов со стороны, – серьезным тоном заговорил муж, – и с моим планом стать главой психиатрии будет покончено. Решение этого вопроса настолько близко, что все, что я делаю, буквально рассматривают под микроскопом. Как, думаешь, будет выглядеть, если кандидат на пост главы отделения, государственный служащий, будет звонить другим госслужащим и учить их работать? Знаешь, насколько плохо это может повлиять на мое назначение? Медицинский университет – государственное учреждение. Все делается в определенном порядке. Я не могу просто бегать повсюду, задавая вопросы и разбрасываясь обвинениями.
– Но мы обещали, – повторила Патриция и заметила, что руки ее дрожат. Она отложила вилку.
– В концлагерях они проводили разные эксперименты, – не слушая родителей, развивал тему Блю. – Они мучили одного из близнецов и наблюдали, чувствует ли что-нибудь второй.
– Если ее врач принял решение изъять ребенка из семьи, я не вправе оспаривать это. – Картер поднял вилку. – И, честно говоря, после того, как я увидел этот трейлер, думаю, что все сделано верно.
В эту минуту прозвенел дверной звонок, и Патриция подпрыгнула на стуле. Ее сердце забилось с утроенной скоростью. Она с тоской и ужасом поняла, что точно знает, кто пришел. Ей хотелось ответить Картеру, сказать что-то, что докажет, насколько он несправедлив, но звонок зазвенел снова. Картер посмотрел на нее, оторвавшись от лицезрения куска курицы на своей вилке, и спросил:
– Ты собираешься открывать?
– Я открою, – крикнул Блю, вскакивая со своего места.
Патриция встала, загородив ему путь.
– Сначала доешь, – спокойно сказала она.
Словно преступник, идущий на казнь, она направилась в сторону входной двери. Она широко распахнула ее и сквозь антимоскитный экран увидела Джеймса Харриса. Он улыбался. Это был ее самый жуткий кошмар, но сейчас, когда за спиной она чувствовала поддержку семьи, а вокруг был родной дом, она нацепила свою лучшую фальшивую гостеприимную улыбку. Уж в этом у нее была богатая практика.
– Какой чудесный сюрприз, – сказала она, глядя на него через экран.
– Я опять явился во время вашего ужина. Прошу прощения.
– Ничего страшного.
– Знаете ли, недавно меня прервали во время еды. И меня это очень огорчило.
На какой-то момент у нее перехватило дыхание. «Но нет, – подумала она. – Это вполне невинный комментарий. Не может быть, чтобы он проверял меня».
– О, печально слышать это.
– И я сразу подумал о вас. Сразу вспомнил, как часто прерывал ваше застолье.
– Какая ерунда, – отмахнулась она. – Мы были рады вашему приходу.
Она осторожно вглядывалась в его лицо через экран, он со своей стороны делал то же самое.
– Приятно это слышать. С тех пор как вы пригласили меня в свой дом, я не могу пройти мимо. Я постоянно чувствовал, что это почти и мой дом тоже.
– Как мило.
– Поэтому, когда сегодня я столкнулся с довольно неприятной ситуацией, я первым делом подумал о вас, – продолжал он. – В прошлый раз вы мне так помогли.
– Что-то случилось? – удивилась Патриция.
– Дело в том, что женщина, которая убиралась у моей тетушки, пропала. И мне сообщили, что кое-кто распространяет слух, будто последнее место, где ее видели, мой дом. Меня обвиняют в том, что я как-то причастен к ее исчезновению.
Патриция все понимала. Полиция нанесла ему визит. Они не сказали ему ее имя. Он не видел ее прошлой ночью. Но он что-то подозревал и пришел сюда, чтобы проверить свои подозрения, посмотреть, не выдаст ли она себя чем-нибудь. Было совершенно ясно, что он никогда не бывал на коктейльных вечеринках Олд-Вилладж.
– Интересно, кто мог сочинить такое?
– Я думал, вы что-нибудь слышали об этом.
– Не люблю сплетен.
– А вот я слышал, что она сбежала с каким-то парнем.
– Ну, вот и решение проблемы.
– Но мне больно думать, что вы или ваши дети могут подумать, что я причинил ей какое-то зло, – сказал он. – Меньше всего я хотел бы, чтобы кто-то боялся меня.
– О, об этом вам совсем не стоит волноваться. – Она заставила себя посмотреть ему в глаза. – В этом доме вас никто не боится.
Секунду они молча смотрели друг другу в глаза, и в этом чувствовался вызов. Она первая отвела взгляд.
– Что-то не так в том, как вы разговариваете со мной. Вы не открыли дверь. Я чувствую, что вы отдалились. Обычно, когда я заглядывал к вам, вы приглашали меня к столу. Что-то изменилось.
– Совсем ничего, – сказала она и поняла, что должна сделать – Я как раз собиралась подать десерт. Не хотите ли присоединиться?
Она старалась держать свое дыхание под контролем и продолжала мило улыбаться.
– Было бы неплохо, – ответил он. – Спасибо.
Она осознала, что должна впустить его в дом. Сделав над собой усилие, она протянула руку к двери и почувствовала, как хрустнули суставы, когда она взялась за щеколду и повернула ее. Заскрипели петли.
– Входите. Здесь вам всегда рады.
Отодвинувшись в сторону и пропуская его, она увидела кровь на его подбородке и ту штуку, что высовывалась у него изо рта, но через мгновение поняла, что это игра света и тени. Патриция закрыла дверь.
– Спасибо, – сказал он.
Она чувствовала себя так, словно он приставил к ее виску пистолет. Ей нужно оставаться спокойной. Она вовсе не беспомощна. Сколько раз на какой-нибудь вечеринке или в супермаркете она обсуждала, что чей-то ребенок медлительный или уродливый, и вдруг буквально из ниоткуда появлялся кто-то из его родителей, и она улыбалась ему в лицо и говорила: «О, мы только что говорили о вас и вашем очаровательном малыше!» И никто никогда ни о чем не догадывался.
Она это умела.
– …выкачивали всю кровь и вливали ему чужую, не той группы, – говорил Блю, когда она ввела Харриса в комнату.
– Угу… – Внимание Картера было сосредоточено на еде, а не на словах Блю.
– Ты рассказываешь историю Гиммлера и его лагерей? – спросил Джеймс Харрис.
Блю и Картер молча уставились на вошедших. Внезапно Патриции стали видны все детали комнаты, словно лампочки в люстре засветили в два раза ярче. Момент был преисполнен важности.
– Смотрите-ка, кто к нам пришел, – улыбнулась она. – Как раз к сладкому.
Она подняла свою салфетку и села за стол, указывая Джеймсу на место слева от себя, которое он и занял.
– Спасибо, что пригласили старого холостяка на десерт.
– Блю, – попросила Патриция, – почему бы тебе не убрать со стола и не принести печенье. Хотите кофе, Джеймс?
– Он помешает мне уснуть, а у меня и так проблемы со сном.
– Какое печенье? – спросил Блю.
– Все, что найдешь, – ответила Патриция, и довольный Блю выбежал из столовой чуть ли не вприпрыжку.
– Как вам лето в этом году? – спросил Картер. – Где вы жили прежде?
– В Неваде.
«В Неваде?» – усмехнулась про себя Патриция.
– Очень сухая жара, – продолжал Картер. – Влажность сегодня всего лишь восемьдесят пять процентов.
– Это совсем не то, к чему я привык, – сказал Джеймс. – Очень плохо влияет на мой аппетит.
Патриция думала: имел ли он в виду то, что делал с Дестини Тейлор? Неужели он считает, что питается кровью? Она вспомнила Ричарда Чейза, Вампира из Сакраменто, который убил и частично съел шесть человек, искренне веря, что его организму это необходимо. Затем перед ее мысленным взором снова всплыл странный, напоминающий тараканью лапку шипастый отросток, выглядывающий из человеческого рта, – и как можно было объяснить это? Ее пульс участился, когда она подумала, что эта штука находится так близко от нее, где-то в горле соседа, под тонким слоем кожи, так близко, что можно протянуть руку и дотронуться. Так близко от Блю. Патриция перевела дыхание и заставила себя успокоиться.
– У меня есть рецепт гаспачо, – сказала она. – Вы когда-нибудь пробовали гаспачо, Джеймс?
– Не могу сказать, скорее всего, нет.
– Это такой холодный суп, – пояснила Патриция. – Из Италии.
– Все, что было, – радостно провозгласил Блю с порога, прижимая к груди четыре пачки печенья.
– Этот суп очень приятен в жару, – улыбнулась Патриция. – Я запишу вам рецепт.
– Слушайте, – проговорил Картер деловым тоном, и Патриция посмотрела на него, стараясь дать ему понять тайным языком семейных пар, что нужно вести себя как ни в чем не бывало, что в данную минуту они находятся в куда большей опасности, чем он может себе представить.
Картер тоже посмотрел на нее, и Патриция глазами показала ему на гостя, стараясь вложить в свое немое сообщение все, что когда-то было у них в их семейной жизни, и передать взглядом то, что мог увидеть и понять только он. «Веди себя натурально, – говорили ее глаза. – Прикинься дурачком».
Картер прервал зрительный контакт и повернулся к Джеймсу.
– Нужно кое-что прояснить. Вы должны знать, что Патти ужасно переживает из-за того, что сказала полиции.
Патриции показалось, что он ножом вскрыл ее грудную клетку и засыпал туда кубики льда. Слова, что она хотела произнести, застряли в горле.
– Что мама сделала? – удивился Блю.
– Думаю, она сама нам сейчас все расскажет, – уточнил Джеймс Харрис.
Муж и сосед выжидающе смотрели на нее. На лице второго была маска искренней заинтересованности, за которой, Патриция не сомневалась, он откровенно потешался над ней. Картер принял свой «очень серьезный вид».
– Я думала, что мистер Харрис сделал что-то плохое. – Патриция обращалась к Блю, с трудом выговаривая слова. – Но ошиблась.
– Да уж, не очень-то весело было сегодня, когда полиция заглянула ко мне домой.
– Ты напустила на него полицейских? – потрясенно проговорил Блю.
– Я просто ужасно себя чувствую из-за этого недоразумения, – сказал Картер. – Патти?
– Простите меня, – еле слышно произнесла Патриция.
– Очень хорошо, что мы всё выяснили. Поскольку я новичок в ваших краях, я испытал крайнее смущение, когда увидел у своего дома полицейскую машину. Вы ведь знаете, как быстро разносятся сплетни в таких закрытых сообществах, как ваше.
– А что вы сделали? – спросил Блю у Джеймса.
– Это вопрос для взрослых. Пусть это расскажет тебе твоя мама.
Патриция почувствовала, что муж и Джеймс Харрис загнали ее в ловушку, от несправедливости происходящего она просто взбесилась. Это был ее дом, это была ее семья. Патриция не сделала ничего плохого. Она могла бы попросить любого из них встать и уйти. Но ее совесть все-таки не была чиста: в эту минуту где-то плакала Дестини Тейлор, засыпая без матери.
– Я… – начала она, но замолчала, лишившись дара речи.
– Твоя мама подумала, что мистер Харрис сделал что-то совершенно неподобающее с ребенком, – влез Картер. – Но она абсолютно, на все сто процентов, ошиблась. Я хочу, сынок, чтобы ты знал: мы бы никогда не пригласили в наш дом человека, способного причинить вред тебе или твоей сестре. Твоя мама хотела как лучше, но ей следовало хорошенько подумать, прежде чем предпринимать какие-то действия.
Джеймс Харрис продолжал пристально смотреть на Патрицию.
– Да, – сказала она. – Я обозналась.
Молчание затянулось, и она поняла, чего они все ожидают от нее. Не поднимая головы, устремив взгляд на свою тарелку, она еле слышно выдавила из себя:
– Я сожалею, простите…
Джеймс Харрис с громким хрустом откусил кусок мятного миланского печенья. В тишине Патриция слышала, как его зубы медленно перемалывают крошки, потом он сглотнул, и пережеванный комок покатился по его горлу, мимо той странной штуки.
– Ну что ж. Мне пора бежать, но не волнуйтесь – я не могу долго сердиться на вашу маму. Прежде всего, мы – соседи, и вы были так добры ко мне с момента моего появления в ваших краях.
– Я провожу вас, – предложила Патриция, потому что не знала, что еще сделать.
Она шла в темную прихожую впереди Джеймса и почувствовала, как он наклонился вперед, явно желая что-то сказать. Она больше не могла этого выносить, больше не хотела слышать его такой самодовольный голос.
– Патриция… – начал он тихо.
Она дотянулась до стены и включила люстру. Он сощурился и заморгал. Слеза выкатилась из уголка его глаза. Это было по-детски, но стало легче.

– Патти, – сказал Картер, когда они собирались ложиться спать. – Не расстраивайся. Всегда лучше открыто поговорить.
– Я не расстроена.
– Ты думаешь, что что-то там видела, но мне он кажется вполне нормальным парнем.
– Картер, – устало проговорила она. – Я видела. Он действительно что-то делал с этой маленькой девочкой. И сегодня ее забрали у матери, потому что на внутренней части бедра обнаружили тот самый след.
– Не собираюсь снова во все это влезать. В конце концов, ты должна понять, что профессионалы знают, что делают.
– Я видела его.
– Если ты действительно что-то и видела в его фургоне, который никто так и не смог найти, то твои показания как очевидца довольно спорны. Было темно. Источником света служил слабый фонарик. Все произошло очень быстро.
– Я знаю, что я видела, – еще раз повторила Патриция.
– А я могу показать тебе результаты анализов, – настаивал Картер.
Но Патриция знала, что она видела то, что видела, и знала, что это было что-то противоестественное. Случай с миссис Сэвидж, нападение крыс на Мисс Мэри, человек, ходивший по их крыше, и странные намеки Джеймса Харриса на проблемы с питанием – все это свидетельствовало, что Олд-Вилладж перестал быть безопасным местом. Патриция уже забрала запасной ключ из-под фальшивого камня около крыльца и начала запирать все двери, когда уходила из дома, даже ненадолго. Жизнь очень быстро менялась, и в центре этих перемен находился Джеймс Харрис.
И кое-что из того, что он сказал, никак не давало ей покоя. Она встала и пошла вниз.
– Патти, – окликнул ее Картер. – Не гони волну.
– Я и не гоню, – бросила она через плечо, но ей было все равно, слышал он или нет.
В книжном шкафу она отыскала «Дракулу». «Не-клуб» любителей книг обсуждал его два года назад, в октябре.
Она пролистывала страницы, пока ей на глаза не попались искомые слова профессора Ван Хелсинга: «Он не может поначалу войти никуда – лишь по зову кого-то из домочадцев, но потом он волен приходить, когда пожелает».
Несколько месяцев назад она сама пригласила Джеймса Харриса в свой дом. Она снова вспомнила Вампира из Сакраменто, а потом подумала о той штуке, что видела во рту у Харриса.
На следующий день Патриция прямо из церкви поехала в торговый центр и зашла в книжный магазин. Прежде чем подойти к кассе, она внимательно огляделась и убедилась, что поблизости нет никого из знакомых.
– Простите, – обратилась она. – Где у вас находятся книги ужасов?
– За полками «Научная фантастика» и «Фэнтези», – не поднимая головы буркнул молоденький продавец.
– Спасибо.
Патриция начала брать книги, одну за другой, и складывать их на прилавок.
Когда она сказала, что готова платить, юноша принялся проводить через сканер одну обложку с гладко выбритым красавчиком с заколотыми волосами за другой: «Вампирский ритм», «Немного твоей крови», «Изысканная зависимость», «Жребий Салема», «Вампирский узел», «Живые девушки», «Ночная кровь», «Ни капли крови», «Ученик вампира», «Интервью с вампиром», «Вампир Лестат», «Вампирский гобелен», «Отель „Трансильвания“». Она брала всё, где на обложке были клыки, острые зубы или окровавленные губы. Книг набралось на сто сорок девять долларов, девяносто шесть центов.
– Вы крепко подсели на вампиров, – пошутил продавец.
– Чеки принимаете?
Патриция спрятала книги в гардеробной, и, пока, сидя за закрытой дверью спальни, читала их одну за другой, она начала понимать, что ей не справиться в одиночку. Ей нужна помощь.

Глава 19

На очередное заседание Грейс принесла замороженный фруктовый салат, а Китти – две бутылки белого вина. Члены «не-клуба» расположились в гостиной Слик, заполненной ее коллекционными фарфоровыми птичками от фирмы «Ленокс», игрушками «Бини бейбис», настенными табличками с благочестивыми цитатами и прочим, приобретаемым Слик через телемагазин, и Патриция приготовилась солгать своим друзьям.
– Итак, в заключение, – говорила тем временем Мэриэллен, вынося вердикт автору «Незнакомца рядом со мной». – Энн Рул – дурища мирового класса. Она знала Теда Банди, она работала рядом с Тедом Банди, она знала, что полиция разыскивает симпатичного молодого человека по имени Тед, который водит «Фольксваген-Жук», и она знала, что у ее симпатичного друга Теда есть «Жук», и, даже когда ее приятеля арестовали, она вдруг заявляет: «Не всё так однозначно». Нет, что ей еще было нужно? Чтобы он позвонил в дверь и сказал: «Энн, я – серийный убийца»?
– Ужасно, когда преступником оказывается кто-то близкий, – сказала Слик. – Мы хотим, чтобы те, кого мы знаем, были такими, как мы думаем, и чтобы всегда такими оставались. Вот маленький друг Тайгера по имени Эдди Баксли, с нашей же улицы, он очень нам нравится, но, когда мы узнали, что родители разрешают ему смотреть фильмы ужасов рейтинга R, нам пришлось запретить Тайгеру ходить к ним в гости. Это было тяжело.
– Это совсем не то, что я имела в виду, – отмахнулась Мэриэллен. – Я хотела сказать, что если улики говорят, что твой лучший друг, Тед, разговаривает как утка, и ходит как утка, и водит точно такую же машину, как у утки, то он, вероятнее всего, и есть утка.
Патриция решила, что лучшей возможности не представится. Она перестала играть с фруктовым салатом, положила вилку на тарелку, глубоко вздохнула и солгала:
– Джеймс Харрис торгует наркотиками.
Она долго и тщательно обдумывала эти слова, так как, если сказать то, что она думает на самом деле, ее просто поднимут на смех. И лишь одно преступление могло гарантированно мобилизовать всех женщин Олд-Вилладж, да, пожалуй, и всю полицию Маунт-Плезант, – наркотики. В конце концов, это война, и Патриции было все равно, каким образом удастся заставить представителей закона заинтересоваться делами Джеймса Харриса. Она просто хотела, чтобы он исчез. И она выложила вторую часть лжи:
– Он продает наркотики детям.
Секунд двадцать никто не произносил ни слова.
Китти в один глоток осушила бокал вина. Слик застыла, широко раскрыв глаза. Мэриэллен выглядела несколько растерянной, как будто не могла решить, пытается ли Патриция подшутить над ней или говорит правду. Грейс медленно качала головой из стороны в сторону.
– Ох, Патриция… – наконец проговорила она с явным разочарованием в голосе.
– Я видела его с маленькой девочкой. – Патриция бесстрашно двигалась вперед. – В его фургоне, в лесу, около Сикс-Майл. Потом эту девочку забрала у матери социальная служба, так как на внутренней стороне бедра, как раз над бедренной артерией, у нее обнаружили отметину, похожую на след от укола, как у уличных наркоманов. Грейс, Беннетт ведь говорил, что у миссис Сэвидж тоже были такие отметины, когда она поступила в больницу.
– Это была конфиденциальная информация, – возмутилась Грейс.
– Но ты сама мне ее сообщила, – парировала Патриция.
– Потому что она откусила твое ухо. Я подумала, что тебе следует знать, что она внутривенно употребляла наркотики, но не думала, что ты растрезвонишь это по всему Олд-Вилладж.
Это несколько противоречило ожиданиям Патриции. Она провела не один час, выстраивая историю, она использовала рассказы о реальных преступлениях, которые они читали вместе, практикуясь в том, как излагать факты и приводить доказательства. Нужно было прекратить препираться с Грейс и следовать намеченному плану.
– Когда Джеймс Харрис приехал сюда, у него в доме была сумка с восьмьюдесятью пятью тысячами долларов, – быстро проговорила она. – Я помогла ему открыть банковский счет, потому что у него не было с собой удостоверения личности. Но у него должны были быть права, почему он отказался предъявить их в банке? Разве что потому, что он находится в розыске? Может, до приезда сюда он занимался тем же самым где-то еще? Кроме того, миссис Грин частично записала номер подозрительного фургона, проезжавшего через Сикс-Майл, и это оказался номер Джеймса Харриса. И думаю, я последней видела Франсин перед ее исчезновением, и было это около коттеджа Энн Сэвидж.
Выражение их лиц не изменилось, и она выложила последний факт:
– Он всегда по-разному отвечает на вопрос, откуда он родом. В его рассказах ничего не сходится.
Она видела, как умирает дружба, прямо на глазах, и ясно представила будущее. Они скажут, что верят ей, и по-быстрому закончат заседание клуба. Начнутся неотвеченные телефонные звонки. И извинения, что нужно срочно поговорить с кем-то еще, когда они будут случайно сталкиваться на городских мероприятиях. И отмена приглашений для Кори и Блю заехать в гости с ночевкой. Одна за другой все отвернутся.
– Патриция, – сказала Грейс. – Я предупреждала, когда ты пришла ко мне. Я умоляла тебя не делать из себя посмешище.
– Я знаю, что видела, – упрямо повторила Патриция, хотя чувствовала себя уже менее уверенно. Стало ясно, что контроль над разговором потерян.
Она поискала, куда можно поставить тарелку с салатом, но кофейный столик занимала ваза с нуазетовыми розами, стеклянные пирамидки разного размера, пара бронзовых петушков в бойцовых позах и стопка фолиантов с названиями вроде «Благословения». Оставив тарелку в руке, Патриция сосредоточилась на одном человеке, которого еще надеялась убедить в своей правоте. Если одна подруга поверит ей, остальные подтянутся.
– Мэриэллен, ты же сама назвала Энн Рул дурой, потому что, если есть доказательства, что твой лучший друг разговаривает как утка, и ходит как утка, и водит точно такую же машину, как у утки, то он, вероятнее всего, и есть утка.
– Есть разница между убедительной цепочкой доказательств и обвинением, которое базируется лишь на ряде нелепых совпадений. Позволь мне всесторонне рассмотреть эти так называемые улики. Миссис Грин говорит, что в лесу то ли был, то ли не было человека, который совершал развратные действия в отношении малолетних детей из Сикс-Майл.
– Давал им наркотики, – поправила Патриция.
– Хорошо, давал наркотики, – согласилась Мэриэллен. – Миссис Грин то ли видела, то ли не видела белый фургон с номером, который совпадает с номером фургона Джеймса Харриса, причем частично совпадает, а кроме того, фургон может уже и не принадлежать ему.
– Я не знаю, что произошло с фургоном, – призналась Патриция.
– Допустим, фургон, – опять согласилась Мэриэллен. – Ты хочешь, чтобы мы поверили, что племянник Энн Сэвидж в чем-то замешан, только потому, что он однажды заехал в Сикс-Майл, хотя в те моменты, когда кто-то там умер или что-то еще произошло, его там не было?
– Я видела его там. Видела, как он что-то делал с маленькой девочкой в задней части фургона. Я. Его. Видела.
Все промолчали.
– Что ты видела? – спросила Слик после паузы.
– Я поехала туда, чтобы навестить девочку, про которую сказали, что она больна, – начала рассказывать Патриция. – Миссис Грин пошла со мной. Девочки не оказалось в спальне. Мы пошли искать ее в лесу, и я увидела белый фургон. Джеймс Харрис был в задней части фургона вместе с этой девочкой. Он… – она почти не колебалась, – делал ей какую-то инъекцию. Позже врач нашел след от укола на ее ноге.
– Тогда почему бы тебе не рассказать это полиции? – спросила Слик.
– Я рассказала! – почти крикнула Патриция и сама испугалась. – Они не смогли найти фургон, не смогли найти его владельца, и они думают, что это мать дает своему ребенку наркотики. Или ее любовник.
– А почему они не прощупали хорошенько этого любовника? – спросила Мэриэллен.
– Потому что у матери девочки нет никакого любовника. – Патриция пыталась оставаться спокойной.
Мэриэллен только пожала плечами:
– Это говорит лишь о том, что полиция Норт-Чарлстона и полиция Маунт-Плезант работают по разным стандартам.
– Это не шутки! – не сдержавшись вскричала Патриция. От ее громкого голоса тесная гостиная задребезжала. Слик подпрыгнула, спина Грейс стала еще прямее, а Мэриэллен поморщилась.
– У нас есть еще вино? – спросила Китти.
– Прости, – ответила Слик. – Кажется, всё выпили.
– Пострадал ребенок, – тихо сказала Патриция. – Неужели вам всем наплевать?
– Конечно, нет, – ответила Китти. – Но мы клуб любителей книг, а не полиция. Что мы должны делать?
– Мы – единственные, кто заметил, что что-то не так, – не сдавалась Патриция.
– Ты – не мы, – поправила ее Грейс. – Не впутывай меня в это свое глупое расследование.
– Эд высмеял бы все это и не подумал бы доводить до суда, – сказала Мэриэллен.
– Да, мои показания не принимают всерьез, – согласилась Патриция. – Мне нужна твоя помощь, чтобы снова обратиться к ним. Мне нужно, чтобы вы все обдумали это вместе со мной, помогли мне собрать факты воедино. Мэриэллен, ты же знаешь, как работает полиция. Китти, ты ездила со мной в Сикс-Майл. Ты видела, что там происходит. Расскажи.
– Ну-у… – начала Китти, стараясь помочь. – Там действительно не всё в порядке. Все на взводе. Мы чуть не попали в лапы какой-то уличной банде. Но обвинять одного из наших соседей в торговле наркотиками…
– Вот как я все это понимаю, – попыталась еще раз донести свою мысль Патриция. – В Сикс-Майл считают, что кто-то что-то делает с их детьми, дает им что-то, отчего они сходят с ума и сами себя калечат. Здесь, в Олд-Вилладж, миссис Сэвидж набросилась на меня. А еще Франсин. Я видела, как Франсин приехала убираться в тот дом, и после этого она пропала. Может, наткнулась на наркотики, или деньги, или что-то еще, и он решил избавиться от нее. Но все завязано на нем. Все происходит вокруг него. Сколько еще совпадений нужно, прежде чем вы проснетесь?
– Патриция, – медленно проговорила Грейс. – Если бы ты могла слышать себя, тебе бы стало ужасно стыдно.
– А что, если я права? И он здесь для того, чтобы подсаживать на наркотики этих детей, а нам слишком стыдно, чтобы хоть что-нибудь предпринять и остановить его? Это вполне могли бы быть наши дети. Подумайте, сколько молодых женщин остались бы в живых, если бы люди не судили о Теде Банди по внешности, а начали бы задавать вопросы. Если бы Энн Рул пораньше сложила кусочки пазла. Сколько жизней она могла спасти? Я хочу сказать, и вы должны согласиться, что происходит нечто странное.
– А мы не согласны, – поспешила вставить Грейс.
– Очень странное, – настаивала Патриция. – Первоклассники кончают жизнь самоубийством. На меня напали в моем собственном дворе. У Дестини Тейлор такая же отметина на теле, как и у миссис Сэвидж. Пропала Франсин. В каждой книге, что мы читали, говорится, что никто не думал, что происходит нечто плохое, пока не становилось слишком поздно. Мы живем здесь, здесь живут наши дети, это наш дом. Неужели вы не хотите сделать все возможное, чтобы он и дальше оставался безопасным?
Вновь возникла долгая пауза. Затем Китти проговорила:
– А что, если она права?
– Прошу прощения? – не поняла Грейс.
– Мы знаем Патрицию целую вечность, – продолжила Китти. – И, если она говорит, что видела, как он что-то делал с ребенком в своем фургоне, я ей верю. Я хочу сказать, в общем, есть кое-что, что я поняла из всех прочитанных нами книг: иногда полезно быть параноиком.
Грейс поднялась и сказала:
– Я ценю нашу дружбу, Патриция. И я готова снова быть тебе другом, когда ты очнешься от своих иллюзий. И не думаю, что, если кто-то будет потворствовать твоим заблуждениям, это пойдет тебе на пользу.
Слик тоже встала и подошла к книжному шкафу, наполненному книгами с заголовками вроде: «Сатана, тебе не получить детей наших», вытащила Библию и, полистав, зачитала:
– «Есть род, у которого зубы – мечи, и челюсти – ножи, чтобы пожирать бедных на земле и нищих между людьми. У ненасытимости две дочери: „давай, давай!“ Вот три ненасытимых, и четыре, которые не скажут: „Довольно!“» Притчи, глава тридцатая, стихи четырнадцать и пятнадцать.
Она перевернула еще несколько страниц:
– Послание к Ефесянам, глава шестая, стих двенадцатый: «Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных».
Затем она, широко улыбаясь, обвела всех взглядом:
– Я знала, что мое испытание придет. Знала, что однажды Господь отправит меня на бой с самим дьяволом и проверит веру мою в сражении с его подлыми уловками. Это так волнующе, Патриция!
– Ты нас разыгрываешь? – спросила Мэриэллен.
– Дьявол явился за нашими детьми. Мы должны верить праведным и повергать нечестивых. Патриция праведна, потому что она моя подруга. И если она говорит, что Джеймс Харрис среди нечестивцев, наш христианский долг – повергнуть его.
– Единственное, что здесь повержено, – это твои мозги, – произнесла Мэриэллен и повернулась к Грейс: – Но не могу сказать, что она неправа.
– Что? – удивилась Грейс.
– Нью-Джерси из тех мест, где никто ни на кого не смотрит, никто ни за кем не следит. Наши соседи были милыми людьми, но никому из них не пришло бы в голову записывать номера проезжающих автомобилей. Они бы никогда не сказали, что видели незнакомца, наблюдающего за вашим домом. Здесь многое отличается, но еще ни разу я не пожалела, что живу в сообществе, где все друг за другом присматривают. Давайте попробуем, сможем ли мы найти аргументы более убедительные, чем у Патриции, и, если да, я выскажу их Эду. Если Эд найдет их достаточно надежными, тогда, может быть, мы сделали что-то хорошее.
Патриция испытала прилив благодарности к Мэриэллен.
– Я не собираюсь быть частью толпы линчевателей, – объявила Грейс.
– Мы не толпа линчевателей, мы – книжный клуб, – напомнила Китти. – Мы всегда стояли друг за друга. В какую ситуацию попала сейчас Патриция? Довольно странную и дикую, но ничего. Ради тебя мы бы сделали то же самое.
– Если такое произойдет, то лучше не надо, – заявила Грейс, попрощалась и покинула дом Слик.

Следующим утром Патриция как раз решила разобрать шкаф в нижнем холле, прежде чем продолжить исследование вампиров, как зазвонил телефон.
– Патриция? Это Грейс Кавана.
– Прости, я так сожалею о том, что случилось в клубе. – Патриция до этого момента не осознавала, как отчаянно хотела услышать голос Грейс. – Я больше не буду обсуждать при тебе это, раз тебе неприятно.
– Я нашла фургон.
Смена темы была столь неожиданной, что Патриция не сразу поняла, о чем речь.
– Какой фургон?
– Джеймса Харриса. Видишь ли, я вспомнила, что в «Молчании ягнят» тот человек прятал машину с отрезанной головой в индивидуальном боксе. И еще я вспомнила, что знаю тебя почти семь лет, поэтому вполне могу позволить тебе в чем-то сомневаться.
– Спасибо, – искренне сказала Патриция.
– Единственный склад с индивидуальными боксами в Маунт-Плезант – «Барахло» на шоссе семнадцать, – продолжала Грейс. – Они неправильно пишут слово «барахло», через икс-икс-эль, потому что думают, что это прикольно. Но это совсем не так. В общем, Беннетт знает Карла, хозяина этого склада, поэтому вчера вечером я позвонила Зении, жене Карла, не знаю, знакомы ли вы, но мы с ней играем на колокольчиках в церкви. Я сказала, что ищу, и она обещала перезвонить, если что-нибудь узнает. Как оказалось, некий Джеймс Харрис арендует у них бокс, и сторож видел, как он несколько раз выезжал со склада и возвращался на белом фургоне. Это было на прошлой неделе, значит, он все еще является его владельцем.
– Грейс, – обрадовалась Патриция. – Это замечательная новость.
– Вовсе нет. Если он причиняет зло детям.
– Нет, конечно, нет, – тут же согласилась Патриция, чувствуя себя одновременно пристыженной и торжествующей.
– Раз ты считаешь, что этот человек затеял недоброе, нужно что-то посущественней, чтобы пойти к Эду. Мы не можем действовать не подготовившись.
– Не волнуйся. Когда мы выступим, то будем во всеоружии.

Психо
Август 1993 года

Глава 20

– Но я же сказала, что ты можешь переночевать у Лори.
– А я передумала, – ответила Патриции дочь.
Она стояла на пороге ванной и наблюдала за тем, как мать заканчивает наносить макияж. Кори вернулась из спортивного лагеря, и беспокойство Патриции многократно усилилось. И так было достаточно сложно следить, чтобы Блю после наступления темноты находился в каком-нибудь безопасном месте, а теперь еще Кори бесцельно слонялась по дому, часами смотрела телевизор, затем ей кто-то звонил, она вскакивала, просила машину и посреди ночи неслась на встречу с какими-то друзьями. А вот именно сегодня, когда Патриция рассчитывала на ее отсутствие, девочка упрямо не хотела никуда уходить.
– Сегодня я принимаю клуб любителей книг. После возвращения ты еще не виделась с Лори.
Одной из причин, почему очередное заседание клуба устраивали в ее доме, было то, что ей удалось мягко уговорить Картера отвезти сына в стейк-хаус, а потом в кино (они выбрали фильм «Я женился на убийце с топором»). А Кори, как предполагалось, должна была ночевать у подруги в центре города.
– Все отменилось, – пояснила Кори. – Родители Лори разводятся, и отец решил больше времени проводить с ней, пока может. Эта юбка тебе мала.
– Я еще не решила, что надеть, – сказала Патриция, хотя юбка совершенно точно не была ей мала. – Если хочешь остаться дома, сиди в своей комнате.
– А если мне нужно будет в туалет? Тогда я могу выйти из комнаты? Большинство родителей решили бы, что здорово, когда ребенок хочет проводить с ними больше времени.
– Я просто прошу тебя оставаться наверху.
– А если мне захочется посмотреть телик?
– Тогда езжай к Лори Гибсон.
Кори скрылась, а Патриция решила переодеть юбку – та была узковата, – закончила макияж и обрызгала волосы лаком. Еду подавать не планировалось, но на случай, если полиция захочет кофе, она сварила его и налила в термос. Потом подумала, что полицейские могут попросить кофе без кофеина, а такого в доме не было. Не испортится ли у них настроение?
Она ощущала волнение. До этого лета она никогда не имела дела с полицией, а теперь словно только этим и занимается. Она нервничала, но точно знала: если сегодня вечером все удастся, Джеймс Харрис больше не будет ее проблемой. Все, что она должна сделать, – убедить полицию, что он является наркодилером, тогда они начнут разбираться в его делах, и все его гнусные секреты выплывут наружу. И она не одна: с ней «не-совсем-клуб».
Интересно, как бы подруги отреагировали, заяви она, что считает Джеймса Харриса вампиром? Или кем-то в этом роде. Нет уверенности в терминологии, но и этого названия для него пока достаточно. Как еще можно объяснить появление этой штуки из его рта? Как еще можно объяснить его нежелание выходить на улицу при дневном свете, то, с какой настойчивостью он ждал приглашения в дом, и тот факт, что отметины на коже детей и миссис Сэвидж выглядели как укусы?
Когда она делала ему искусственное дыхание, он выглядел больным, слабым и лет на десять старше. Когда они встретились неделю спустя, он просто излучал оптимизм и здоровье. Что произошло в этот промежуток? Пропала Франсин. Неужели он съел ее? Высосал ее кровь? Так или иначе, он точно что-то сделал.
Когда Патриция избавилась от предрассудков и хорошенько обдумала факты, теория вампиров подошла как нельзя лучше. К счастью, ей не придется говорить этого вслух, так как все уже почти закончено. И ей было все равно, как и за что его уберут из города, ей просто хотелось, чтобы он поскорее исчез.
Она спустилась вниз и подпрыгнула от неожиданности, увидев, как Китти машет ей в окно входной двери. Позади маячила Слик.
– Знаю, мы на полчаса раньше, – сказала Китти, когда Патриция впустила их, – но я просто никак не могла усидеть дома.
Слик была одета консервативно: темно-синяя юбка до колен, белая блузка и голубой, расписанный вручную жилет поверх нее. Китти же, напротив, определенно сошла с ума прямо перед тем, как одеться. Она нацепила красную блузку, усыпанную алыми стразами, и огромную юбку в цветочек. У Патриции зарябило в глазах.
Она провела подруг через нижний холл на кухню, поднялась на второй этаж, чтобы удостовериться, что дверь в комнату Кори закрыта, осмотрела сверху подъездную дорожку и спустилась в тот момент, когда Мэриэллен открывала входную дверь.
– Эге-ге-гей, – крикнула она с порога. – Я не слишком рано?
– Мы на кухне, – отозвалась Патриция.
– Эд отправился за следователями, – сказала Мэриэллен, входя и опуская сумочку на стол. Из сумочки она достала ежедневник, из него – две визитные карточки. – Детектив Клод Д. Кэннон и детектив Джин Басселл. Эд сказал, что Джин из Джорджии, а Клод местный и оба хороши. Они нас выслушают. Эд не знает, как они отреагируют, но выслушать – выслушают.
От нечего делать все внимательно рассматривали визитки.
Через нижний холл на кухню вошла Грейс:
– Дверь была открыта. Надеюсь, ты не возражаешь?
– Хочешь кофе? – предложила Патриция.
– Нет, спасибо. Беннетт приглашен на званый обед кардиологов. Придет поздно.
– А Хорс снова в яхт-клубе, с Лиландом, – сообщила Китти.
В разгар июльской жары Лиланд убедил Хорса вложить в проект «Грейшиос-Кей» все деньги, которые тому удалось собрать. Затем индекс Доу – Джонса резко вырос, и Картер обналичил акции АТ &amp; Т, которые отец Патриции подарил им на свадьбу, и тоже вложился в строительство коттеджного поселка. Все трое стали вместе обедать или встречаться, чтобы выпить в баре яхт-клуба. Патриция не знала, как Картер выкраивал на это время, но, казалось, мужской клуб тоже входил в моду.
– Патриция. – Грейс вытащила из сумочки лист бумаги. – Я записала кое-какие основные пункты твоего выступления, чтобы тебе было легче собраться с мыслями.
Патриция посмотрела на листок, исписанный четким каллиграфическим почерком Грейс, с аккуратно расставленными номерами пунктов и подпунктов.
– Спасибо большое.
– Не хочешь повторить? – спросила Грейс.
– Да сколько же раз можно это слушать? – воскликнула Китти.
– Пока мы всё не выстроим правильно, – сказала Грейс. – Это самое серьезное мероприятие в нашей жизни.
– Я больше не могу слышать об этих детях, – простонала Китти. – Это ужасно.
– Дай мне посмотреть, – попросила Мэриэллен, протянув к Патриции руку. Патриция передала ей листок. – Помоги нам, Господь, – сказала Мэриэллен, изучив его. – Боюсь, они назовут нас сборищем сумасшедших.
Они расселись вокруг кухонного стола. В гостиной стояли свежесрезанные цветы, мебель была новой, свет падал такой, как нужно, и им не хотелось раньше времени «выходить на сцену». Все молчали, Патриция еще раз обдумывала, что скажет.
– Восемь, – объявила Грейс. – Не перейти ли нам в гостиную?
Стулья задвигались, но Патриции казалось, что она обязана что-то сделать, произнести какую-то ободряющую речь, прежде чем они окончательно ввяжутся в эту историю.
– Я хочу, чтобы вы знали, – начала она, и все замерли, – как только полицейские переступят порог этого дома, обратного пути не будет. Мы к этому готовы?
– Мне просто хочется вернуться к обсуждению книг, – призналась Китти. – Скорее бы все это закончилось.
– Вне зависимости от того, что он сделал, – проговорила Грейс, – не думаю, что после сегодняшнего вечера Джеймс Харрис захочет дальше привлекать внимание к своей персоне. Как только полиция начнет задавать ему вопросы, он тихонько покинет город.
– Будем надеяться, что ты права, – сказала Слик.
– Конечно, хотелось, чтобы все было сделано как-то иначе, – пожала плечами Китти.
– Всем бы хотелось, – ответила Патриция. – Но иного пути нет.
– Полиция будет деликатна, – сказала Мэриэллен. – И все закончится очень быстро.
– Не хотите ли помолиться вместе со мной? – спросила Слик. Все, даже Мэриэллен, склонили головы и сложили ладони. – Отец Небесный, дай нам силы завершить миссию нашу, ибо правоверны мы в глазах Твоих. Во имя Твое молимся мы, аминь.
Гуськом прошли они через столовую в гостиную, где все уже было готово, и только тут Патриция осознала свой промах.
– Нам нужна вода. Я забыла подать воду со льдом.
– Я принесу, – сказала Грейс и скрылась на кухне.
Она принесла воду в пять минут девятого. Все поправляли и поправляли свои юбки, воротнички, ожерелья и серьги. Слик сняла три кольца, затем снова надела их, сняла еще раз и еще раз надела. Часы показывали 20:10, потом 20:15.
– Где же они? – пробормотала Мэриэллен себе под нос.
Грейс изучала внутреннюю сторону запястья.
– У Эда в машине нет телефона? – спросила Патриция. – А то можно было бы позвонить ему и спросить, где они.
– Давайте просто еще посидим и подождем, – предложила Мэриэллен.
В полдевятого они услышали, как по подъездной дорожке проехал автомобиль, за ним еще один.
– Это Эд и детективы, – сказала Мэриэллен.
Все приободрились, выпрямились, потрогали волосы, чтобы убедиться, что они на месте. Патриция встала и подошла к окну в холле.
– Они? – спросила Китти.
– Нет, – сказала Патриция одновременно со звуком захлопывающейся дверцы. – Это Картер.

Глава 21

– Он что-то забыл? – раздался за спиной голос Мэриэллен.
Патриция смотрела в окно и чувствовала, как всё вокруг разваливается на части. Она наблюдала, как Картер и Блю вышли из бьюика, а позади припарковался BMW Лиланда. Она увидела, как знакомый маленький пикап «мицубиси» проехал мимо конца их подъездной дорожки и остановился напротив дома, Беннетт вышел из него и присоединился к Картеру и Блю. Задняя дверца золотистого BMW открылась, и из нее вышел Эд в рубашке с короткими рукавами, заправленной в синие джинсы, и вязаном галстуке. Взъерошенный пожилой Хорс вылез из машины со стороны переднего пассажирского сиденья и одернул штаны. Лиланд выбрался из-за руля, на ходу натягивая свой летний блейзер из полиэстера.
– Кто там? – спросила Китти с дивана.
Мэриэллен встала и подошла к Патриции. Патриция почувствовала, как подруга напряглась.
– Патриция? – окликнула Грейс. – Мэриэллен? Кто это там?
Мужчины обменялись рукопожатиями. Картер заметил в окне Патрицию, что-то сказал остальным, и они один за другим поднялись на переднее крыльцо.
– Там все, – ответила Патриция.
Входная дверь отворилась, Картер вошел в прихожую, прямо за ним Блю. Затем появился Эд. Заметив Мэриэллен, стоящую в холле у основания лестницы, он остановился, остальные толпились за ним, жаркий вечерний воздух заструился вокруг.
– Эд, где детективы Кэннон и Басселл? – спросила Мэриэллен.
– Они не приедут, – сказал он, теребя галстук.
Помедлив, он сделал несколько шагов к жене, намереваясь взять за плечо или погладить по щеке, но она отшатнулась, вжалась в перила и ухватилась за них двумя руками.
– А они, вообще, собирались приехать? – спросила она.
Глядя ей прямо в глаза, он отрицательно покачал головой. Патриция положила руку на плечо Мэриэллен и ощутила мелкую дрожь, как от сильно натянутой тетивы. Они посторонились, когда Картер отослал Блю наверх, а все остальные прошли мимо них и столпились в гостиной. Картер подождал, пока все вошли в комнату, и сделал приглашающий жест, словно официант в ресторане.
– Патти, Мэриэллен, вы присоединитесь к нам?
Они позволили увести себя внутрь. Китти вытирала слезы со щек, ее лицо пылало. Слик уставилась в пол между собой и Лиландом, а тот не отрываясь смотрел на нее, оба стояли очень, очень неподвижно. Грейс внимательно изучала семейную фотографию Кэмпбеллов в рамке, висящую над камином. Беннетт смотрел мимо нее через окна веранды куда-то на болота.
– Леди, – сказал Картер. Было совершенно ясно, что остальные избрали его своим представителем. – Нам необходимо очень серьезно поговорить.
Патриция старалась замедлить дыхание, но оно все учащалось и учащалось, при этом ей все больше не хватало кислорода, горло словно распухло. Она посмотрела на мужа и увидела, сколько в его глазах гнева.
– Здесь не хватит стульев на всех, – смогла выговорить она. – Надо принести из столовой.
– Я принесу. – Хорс скрылся в дверях.
Беннетт пошел следом, и они вернулись со стульями. Некоторое время в гостиной слышалось лишь постукивание мебели, пока все устраивались поудобнее. Хорс сел рядом с Китти на диван и взял ее за руку. Лиланд устроился около двери, прислонившись к стене. Эд уселся на стул из столовой, поставив его задом наперед, будто актер, играющий полицейского. Картер сел прямо напротив Патриции, расправив стрелки на брюках, одернув манжеты пиджака и надев поверх своего настоящего лица непроницаемую профессиональную маску.
Мэриэллен попыталась перехватить инициативу:
– Если детективы не собирались приезжать, я не понимаю, почему все вы здесь.
– Эд пришел к нам, – ответил Картер, – потому что услышал нечто, что его весьма обеспокоило. Он предпочел поделиться этим с нами, чтобы вы не опозорились перед полицией и не причинили вред себе и своим семьям.
– Все, что вы говорите про Джеймса Харриса, – злословие и оговоры! – внезапно резко вступил Лиланд. – Из-за вас на меня могут подать в суд за клевету и пустить по миру. О чем ты только думала, Слик? Ты могла все разрушить. Кто захочет работать с застройщиком, который обвинил своего инвестора в распространении наркотиков среди детей?
Слик еще ниже опустила голову.
– Прости, Лиланд, – прошептала она собственным коленям. – Но дети…
– «Говорю же вам, – процитировал Лиланд, – что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда». Евангелие от Матфея, двенадцать, стих тридцать шесть.
– Вы даже не хотите узнать, что мы собирались сказать? – спросила Патриция.
– Мы знаем в общих чертах, – ответил Картер.
– Нет, – возразила Патриция. – Если вы не знаете, что именно мы хотели сказать, то не вправе решать, с кем мы должны разговаривать, а с кем нет. Мы – не наши матери. На дворе не двадцатые годы. Мы не какие-то глупые барышни, что целыми днями вышивают и сплетничают. Мы проводим в Олд-Вилладж больше времени, чем любой из вас, и здесь определенно что-то не так. Если у вас есть хоть немного уважения к нам, вы должны нас выслушать.
– Если у вас так много свободного времени, – огрызнулся Лиланд, – поищите преступников где-то подальше, в Белом доме например, а не под собственным носом.
– Давайте все притормозим. – Картер изобразил губами ласковую улыбку. – Если выслушать вас – это все, что от нас требуется, мы выслушаем. Это не повредит. И, кто знает, может быть, мы узнаем что-нибудь интересное.
Патриция проигнорировала его спокойный профессиональный тон медика. Даже если он блефовал, то сам напросился.
– Спасибо, Картер. Итак, я начну.
– Ты будешь говорить за всех? – уточнил Картер.
– Это была ее идея, – сказала Китти с безопасного места под боком Хорса.
– Да, – подтвердила Грейс.
– Ну что ж, – предложил Картер Патриции, – расскажи нам, почему ты считаешь Джеймса Харриса королем криминального мира?
Ей понадобилось несколько секунд, чтобы успокоить пульс, что стучал в висках. Она вздохнула и оглядела комнату. Лиланд с глубоко засунутыми в карманы руками и практически светящимся от ярости, напряженным лицом уставился на нее. Эд смотрел так, как телевизионные полицейские смотрят на преступника, закапывающего себя все глубже и глубже. Беннетт с абсолютно нейтральным выражением озирал болота сквозь окна веранды за ее спиной. Картер наблюдал за ней со своей самой лучезарной терпеливой улыбкой, и Патриция чувствовала, как что-то съеживается внутри нее и сама она на своем стуле становится маленькой и жалкой. Лишь Хорс смотрел на нее глазами, в которых проскальзывало что-то похожее на доброту.
Патриция выдохнула и взглянула на записи, сделанные Грейс, дрожащие в ее руках.
– Как вы все знаете, Джеймс Харрис приехал в Олд-Вилладж в апреле. Его двоюродная тетушка, Энн Сэвидж, тяжело болела, и он явился ухаживать за ней. Она напала на меня, как мы полагаем, находясь под воздействием каких-то сильных наркотических средств, которыми торгует Джеймс Харрис. Мы думаем, он распространяет их в Сикс-Майл.
– На чем основаны ваши выводы? – спросил Эд. – Какие у вас доказательства? Какие аресты были произведены? Вы лично видели, как он торговал наркотиками?
– Дай ей закончить, – попросила Мэриэллен.
Картер протянул руку, и Эд замолчал.
– Патриция, – продолжал улыбаться Картер. – Отложи свою бумажку. Расскажи нам все своими словами. Расслабься, нам всем очень интересно то, что ты говоришь.
Он протянул руку, и Патриция не смогла удержаться и отдала ему записи Грейс. Он аккуратно сложил их пополам и засунул в карман куртки.
– Мы думаем, – проговорила Патриция, заставляя себя мысленно увидеть пункты плана с листка, – что Джеймс Харрис давал наркотики Орвиллу Риду и Дестини Тейлор. Орвилл Рид покончил жизнь самоубийством. Дестини Тейлор еще жива, но, возможно, это пока. Известно, что перед смертью Орвилл признался, что встретил в лесу белого мужчину, который дал ему что-то, от чего он чувствовал себя больным. Был еще и Шон Браун, двоюродный брат Орвилла, который, по данным полиции, был замешан в торговле наркотиками. Его нашли мертвым в том же лесу, куда ходили дети, в тот же период времени. Кроме того, когда все это происходило, миссис Грин видела в Сикс-Майл белый фургон с тем же номером, что и у фургона Джеймса Харриса.
– Это точно был тот же самый номер? – уточнил Эд.
– Миссис Грин успела записать только последнюю часть номера – икс-тринадцать-эс, а номер Харриса – ти-эн-икс-тринадцать-эс, – ответила Патриция. – Джеймс Харрис утверждает, что продал этот фургон, но он держит его в индивидуальном боксе на складе «Барахло» на шоссе семнадцать и неоднократно выезжал на нем, исключительно по ночам.
– Невероятно, – прошипел Лиланд.
– Шон Браун употреблял наркотики и торговал ими, и мы считаем, что Джеймс Харрис убил его таким жутким способом, чтобы преподать урок другим наркодилерам, – продолжала Патриция. – После смерти на внутренней стороне бедра Энн Сэвидж были обнаружены отметины, похожие на след от укола. Подобная отметина есть и у Дестини Тейлор. Вполне вероятно, что Джеймс Харрис делал им какие-то инъекции. Мы полагаем, если вы исследуете тело Орвилла Рида, вы найдете у него такую же отметину.
– Это очень интересно, но я не уверен, что это что-то доказывает. – С каждым словом, сказанным профессиональным тоном Картера, Патриция чувствовала себя все более жалкой.
– Отметины связывают Энн Сэвидж и Дестини Тейлор, – нашла в себе силы продолжить она, вспомнив советы Мэриэллен во время одной из репетиций. – Фургон Джеймса Харриса видели в Сикс-Майл, хотя он утверждает, что никогда там не был. Он больше не держит дома свой фургон, а держит его на складе. Двоюродный брат Орвилла Рида был убит из-за того, что происходит в Сикс-Майл. У Дестини Тейлор наблюдаются те же самые симптомы, что и у Орвилла Рида перед тем, как он покончил с собой. Мы думаем, не стоит ждать, пока Дестини Тейлор последует за ним на тот свет. Да, все доказательства косвенные, но их количество позволяет принять их во внимание.
Мэриэллен, Китти и Слик перевели взгляды с Патриции на своих мужей, ожидая их реакции. Ее не последовало. Совершенно убитая, Патриция сделала глоток воды и решила попробовать то, что они не репетировали:
– Франсин работала уборщицей у Энн Сэвидж. Она пропала в середине мая. В тот день, когда она пропала, я видела, как она припарковалась перед их коттеджем.
– Ты видела, как она входила в дом? – спросил Эд.
– Нет. Ее объявили пропавшей, и полиция считает, что она сбежала с каким-то мужчиной, но… ну… Надо было знать Франсин! Придумать, что она…
Голос Лиланда прозвенел громко и четко:
– Я бы попросил прекратить это прямо сейчас. Неужели вам еще не надоело слушать весь этот бред?
– Но, Лиланд… – начала было его жена.
– Нет, Слик, – резко оборвал ее Лиланд.
– А теперь, леди, готовы ли вы посмотреть на дело с другой точки зрения? – спросил Картер.
Патриция ненавидела этот его голос психиатра и его риторические вопросы, но по привычке кивнула:
– Конечно.
– Эд? – передал Картер слово мужу Мэриэллен.
– Я проверил автомобильный номер, который ты мне дала, – кивнул Эд жене. – Он принадлежит Джеймсу Харрису, приписка Техас, ни в чем криминальном не замешан, если не считать незначительных дорожно-транспортных нарушений. Ты сказала мне, что он принадлежит парню, с которым встречается дочка Китти.
– Хани встречается с этим мужиком?! – в шоке выдохнул Хорс.
– Нет-нет, Хорс, – успокоила его Мэриэллен. – Я придумала это для Эда, когда просила пробить номер.
Китти ласково погладила Хорса по спине, а тот ошеломленно покачал головой.
– Вот что я скажу, – промолвил Эд. – Я всегда рад помочь другу, но я был чертовски сконфужен, когда при знакомстве с Джеймсом Харрисом думал, что он педофил. Это был на редкость неудачный разговор, пока я не сообразил, что меня развели как простака.
– Вы познакомились? – спросила Патриция.
– Мы поговорили, – ответил Эд.
– Вы с ним обсуждали… – От подобного предательства голос Патриции дрогнул.
– Мы говорим уже несколько недель, – встрял Лиланд. – Джеймс Харрис – один из крупнейших инвесторов Грейшиос-Кей. В течение последних месяцев он вложил… ну, я не буду упоминать сколько, но весьма значительную сумму, и за это время я понял, что он человек с характером.
– Ты никогда не говорил мне об этом, – сказала Слик.
– Потому что это не твое дело.
– Не сердись на него, – примирительно предложил Картер. – Хорс, Лиланд, Джеймс Харрис и я создали что-то вроде консорциума по инвестициям в Грейшиос-Кей. У нас было несколько деловых встреч, и человек, которого мы за это время хорошо узнали, весьма далек от образа убийственного хищника-наркодельца, какой вы здесь расписали. Можно с уверенностью сказать, что на текущий момент мы знаем Джеймса гораздо лучше, чем вы.
Патриция думала, что связала свитер, но оказалось, что у нее в руках лишь куча пряжи и все смеются над ней, гладят по голове, посмеиваются над ее ребячеством. Ей хотелось в панике убежать, но вместо этого она повернулась к Картеру:
– Мы – ваши жены, мы – матери ваших детей, и мы говорим вам, что верим в реальность опасности. Для вас наше мнение уже совсем ничего не значит?
– Никто не говорит, что не значит… – начал Картер.
– Мы много не просим, – перебила его Мэриэллен. – Просто проверьте его бокс на складе и, если фургон там, возьмите ордер и обыщите его на предмет связи с этими детьми.
– Никто не собирается делать ничего подобного, – снова влез Лиланд.
– Я говорил с ним, – сказал Эд. – Он объяснил, что все это из-за того что, по его мнению, всем в Олд-Вилладж, а особенно вам, дамы, не нравится, что он паркует свой фургон прямо около дома, и он решил не портить вид окрестностей. Грейс, ведь это ты жаловалась мне на то, что он губит траву? Вот чтобы этого не происходило, он взял «Корсику», а фургон решил отвести в бокс. Он тратит по восемьдесят пять долларов в месяц только ради того, чтобы соответствовать нашему району.
– И за это, – снова подал голос Лиланд, – вы пытаетесь смешать его имя с грязью и выставить наркодилером.
– Мы – люди, занимающие видное положение в местном обществе, – вступил в разговор Беннетт. То, что он до сих пор молчал, придавало особый вес его словам. – Наши дети ходят здесь в школу, всю жизнь мы зарабатываем себе достойную репутацию, а вы собираетесь превратить нас в посмешище, потому что вы – горстка чокнутых домохозяек, у которых слишком много свободного времени.
– Мы всего лишь просим осмотреть его бокс, – подала голос Грейс, чем весьма удивила Патрицию. – Вот и все. То, что вы выпили с ним в яхт-клубе, не доказывает, что он выкован из чистого золота.
Беннетт устремил взгляд прямо на нее. Его обычно такое дружелюбное лицо стало красным.
– Ты споришь со мной? Ты споришь со мной на людях?
Казалось, ярость в его голосе выкачала из комнаты весь воздух.
– Я думаю, нам всем нужно успокоиться, – неуверенно проговорил Хорс. – Они просто беспокоятся, понимаете? Патриции пришлось столько всего вынести.
– Мы беспокоимся о детях, – поддержала Слик.
– Верно, в последнее время Патриция пережила несколько эмоциональных потрясений, – согласился Картер, поглядев на часы. – И это сказалось на ней гораздо сильнее, чем я мог себе представить. Вы, вероятно, этого не знаете, но всего лишь несколько недель назад она обвинила Джеймса Харриса в растлении малолетних. Дамы, у вас всех острый ум, и я знаю, что в таком месте, как это, довольно сложно найти что-то интересное, интеллектуальное, чтобы применить его. Добавим сюда эти жуткие книжонки, что вы читаете на заседаниях своего клуба, – и вот вам благодатная почва для групповой истерии.
– Книжный клуб? – удивился Лиланд. – Они ведь изучают Библию.
Наступила тишина, потом раздался громкий смешок Картера.
– Изучение Библии? – переспросил он. – Вот, значит, как они это называют. Нет, они собираются раз в месяц, чтобы обсуждать те зловещие истории о реальных преступлениях, кровавых убийствах, полные подлинных фотографий жертв, книги, которые продаются в любой аптеке.
Кровь отхлынула от лиц женщин. Слик сжала кулаки, лежащие на коленях, так сильно, что костяшки пальцев стали белыми. Лиланд тяжелым взглядом смотрел на нее с противоположного конца комнаты. Хорс пожал руку Китти.
– Нарушен священный обет, – медленно проговорил Лиланд. – Священный договор между мужем и женой.
– Что здесь происходит? – спросила Кори, показавшись в дверях гостиной.
– Я велела тебе оставаться наверху! – выкрикнула Патриция, выплескивая на дочь всю боль от унижения, которое она испытала.
– Успокойся, Патти, – сказал Картер. Затем повернулся к Кори и, нацепив маску доброго отца, проговорил: – Кори, детка, у нас здесь взрослый разговор.
– А почему мама плачет? – спросила Кори.
Патриция увидела Блю, выглядывающего из столовой.
– Я не плачу. Я просто расстроена.
– Подожди наверху, милая, – сказал Картер. – Блю? Иди со своей сестрой. Я позже поднимусь и все вам объясню.
Дети отступили в глубину столовой. Патриция услышала, как они прошли в холл и стали подниматься по лестнице. Слишком явно и шумно. Она стала считать ступеньки. Шаги остановились не дойдя до верхней площадки, и она поняла, что они сели на лестнице и слушают.
– Я думаю, все, что должно быть сказано, уже сказано, – заявил Картер.
– Вы не остановите меня, – упрямо ответила Патриция. – Я все равно пойду в полицию.
– Я не смогу остановить тебя, Патти. Но я могу проинформировать полицию, что моя жена не в своем уме. Потому что сначала они позвонят не судье, чтобы получить ордер на обыск, а мне. И Эд об этом позаботится.
– Нельзя заставлять полицию гоняться за призраками, – поддержал его Эд.
Картер снова посмотрел на часы и сказал:
– Ну, думаю, теперь осталось лишь одно: извиниться.
Спина Патриции окаменела. Это было то, что никто не мог заставить ее сделать. И она будет стоять до конца.
– Если ты думаешь, что я пойду к этому человеку и извинюсь, то ты глубоко ошибаешься, – сказала она, выпрямляясь, пытаясь говорить как Грейс и ища поддержку в глазах подруги, но та ни на кого не смотрела, уставившись в глубину холодного камина.
– Тебе и не надо никуда ходить, – проговорил Картер, дождавшись, когда отзвенел дверной звонок. – Он сам согласился прийти сюда.
Как по сигналу, Лиланд отправился в прихожую, откуда вернулся уже с Джеймсом Харрисом. Невероятно, но тот широко улыбался. На нем были коричневые мокасины и белая рубашка-оксфорд на пуговицах, заправленная в новые брюки цвета хаки. Он походил на владельца яхты. Он походил на человека, всю жизнь прожившего в Чарлстоне.
– Прости за все это, Джим, – сказал Эд, вставая и пожимая ему руку.
Каждый мужчина обменялся с ним крепким рукопожатием, и Патриция заметила, как расслабились их плечи и напряжение на лицах растаяло. Она видела, они считают его одним из них. Джеймс Харрис повернулся к женщинам, внимательно разглядывая их лица, и, остановив взгляд на Патриции, произнес:
– Насколько понимаю, я стал источником шума и беспокойства.
– Думаю, девочки хотят вам что-то сказать, – заявил Лиланд.
– И чувствую себя ужасно, – продолжал Джеймс, – из-за того, что причинил вам так много неприятностей.
– Патти? – Картер вопросительно посмотрел на нее.
Патриция знала, он хочет, чтобы она была первой, чтобы подала всем пример, но также знала, что она – человек и не будет делать то, чего не хочет. Однажды он уже заставил ее извиняться. Больше этого не произойдет.
– Мне нечего сказать мистеру Харрису. Я думаю, он не тот, за кого себя выдает, и все, что вам нужно сделать, чтобы убедиться в моей правоте, – это осмотреть его бокс на складе.
– Патриция… – начал было Картер.
– Я бы хотел, чтобы все обиды остались в прошлом, – сказал Джеймс Харрис и сделал шаг к Патриции, протягивая руку. – Простим всё и забудем?
Патриция видела его руку, комната за его спиной плыла перед ее глазами, она чувствовала, что взгляды всех присутствующих прикованы к ней.
– Мистер Харрис, – проговорила она. – Если вы не уберете свою руку от моего лица, я плюну на нее.
– Патти! – рявкнул Картер.
Харрис смущенно улыбнулся и убрал свою руку.
– Я думал, мы друзья. Простите, если чем-то обидел вас.
– Веди себя как взрослый человек и немедленно пожми ему руку, – прошипел Картер.
– Категорически нет, – ответила Патриция.
– Не позорь себя и детей, – настаивал Картер. – Я прошу тебя извиниться.
Положение спасла Грейс.
– Мистер Харрис, – быстро проговорила она, вставая и направляясь к ним. – Пожалуйста, примите мои извинения. Кажется, у нас слишком разыгралось воображение.
Он пожал ей руку, потом все дамы, одна за другой, встали и подошли к нему. Они принялись извиняться, и жать ему руку, и жеманно улыбаться, и делать книксен, и целовать кольцо на его пальце… Патриция все это время сидела, сначала закипая от ярости, затем остывая.
– Я бы хотел попросить вас об одном одолжении, – словно стесняясь, проговорил Джеймс Харрис. – Надеюсь, это не будет слишком большой наглостью с моей стороны.
– Думаю, мы все готовы оказать вам любую услугу, – сказал Картер, – чтобы замять это досадное недоразумение.
– Нам нужно получше узнать друг друга. Как только леди поближе познакомятся со мной, они поймут, что я совсем не похож на суперзлодея. Я ведь самый обыкновенный человек, который просто влюбился в это место и хотел бы стать его неотъемлемой частью. Мы боимся того, чего не знаем. Я стал источником беспокойства для миссис Кэмпбелл, и, уверен, не только для нее. Я бы хотел, чтобы меня никто не боялся. Хотел бы стать вам не только соседом, но и другом. Поэтому прошу, если никто не возражает, принять меня полноправным членом в ваш клуб любителей книг. Однажды я уже был у вас гостем, и думаю, это то место, где вы сможете хорошенько узнать меня.
Патриция не верила своим ушам.
– Это мудрое и милосердное предложение, – сказал Картер. – Что вы об этом думаете? Патти? Девочки?
Патриция не произнесла ни слова. Знала, что от нее уже ничего не зависит.
– Полагаю, что это «да», – заключил Картер.

Глава 22

Тем вечером Патриции не хотелось разговаривать, и у Картера хватило здравого смысла не настаивать. Она рано пошла спать. Муж думает, что всё в порядке? Пусть позаботится о Кори и Блю. Пусть кормит их и беспокоится об их безопасности. Она слышала, как он ходил внизу, как уехал и принес китайскую еду для детей, как то поднимался, то затихал в столовой гул «серьезного разговора». После того как Кори и Блю отправились спать, Картер лег на диване в гостиной.
На следующее утро она увидела в газете фотографию Дестини Тейлор и в оцепенении прочитала статью, в которой говорилось, что девятилетняя девочка, проживающая в приемной семье, дождалась своей очереди в ванную, взяла зубную нить и, обмотав ею снова и снова свою шею, повесилась на крючке для полотенец. Полиция расследует, является ли это случаем жестокого обращения.
– Я бы хотел поговорить с тобой. – Картер стоял у двери в нижний холл.
Патриция подняла глаза от газеты. Заметила щетину на щеках мужа.
– Девочка покончила с собой. Та самая, о которой я просила тебя позаботиться, Дестини Тейлор. И предупреждала, что это может закончиться самоубийством.
– Патти, с моей точки зрения, мы остановили толпу линчевателей, готовых выгнать из города ни в чем не повинного человека.
– Это дочь той женщины, в чей трейлер ты приходил тогда ночью в Сикс-Майл, – продолжала Патриция. – Ты видел эту маленькую девочку. Ей девять лет. Почему девятилетний ребенок убивает себя? Что заставило ее сделать это?
– Ты нужна детям, нашим детям. Ты видишь, что твой книжный клуб сделал с Блю?
– Мой книжный клуб? – воскликнула Патриция, теряя самообладание.
– Все эти жуткие вещи, которые вы читаете! Видела видеокассеты, что лежат на телевизоре? Он взял в библиотеке «Ночь и туман». Там кадры холокоста. Это совсем не то, что должен смотреть нормальный десятилетний ребенок.
– То, что девятилетняя девочка повесилась на зубной нити, тебя даже не волнует, почему? – спросила Патриция. – Представь себе, что твоим последним воспоминанием о Блю будет то, как он висит на крючке для полотенец, а зубная нить впивается ему в шею…
– Боже, Патти! Где ты всего этого набралась?
Он быстро прошел в столовую. Патриция не хотела идти, но потом поняла, что ничего не закончится, пока не будет выполнен каждый пункт разработанного Картером плана. Она встала и последовала за ним. Утреннее солнце освещало желтые стены столовой. Картер стоял лицом к ней у противоположного конца стола, заложив руки за спину, перед ним было одно из их повседневных блюдец.
– Я осознаю, что на мне лежит часть ответственности за происшедшее. Ты находилась под сильным впечатлением от того, что произошло с моей матерью, и наверняка ты еще полностью не оправилась от собственной травмы. Тот факт, что ты – моя жена, несколько притупил мое профессиональное мировосприятие, и я пропустил некоторые симптомы.
– Почему ты так со мной обращаешься? – спросила Патриция.
Он пропустил ее слова мимо ушей и продолжил заготовленную речь:
– Ты ведешь изолированный образ жизни. У тебя нездоровые читательские пристрастия. Оба твоих ребенка переживают трудные фазы взросления. Моя напряженная работа требует полной отдачи, поэтому меня подолгу не бывает дома. Я не мог и подумать, что ты уже на грани.
Он поднял блюдце, пронес его через весь стол и со стуком поставил перед ней. В центре крутилась маленькая бело-зеленая капсула.
– Я видел, как это полностью изменяет человеческую жизнь.
– Я не хочу этого.
– Это поможет тебе восстановить равновесие.
Она зажала капсулу между большим и указательным пальцами. «Dista Prozac» было напечатано на одной из ее сторон.
– И я должна буду принимать эти пилюли или ты уйдешь из дома?
– Не надо все так драматизировать. Я всего лишь предлагаю тебе помощь.
Он полез в карман и достал оттуда белый пузырек. Когда он ставил его на стол, раздалось дребезжание.
– По одной капсуле два раза в день во время приема пищи. Я не собираюсь следить, принимаешь ты их или нет. Если хочешь, можешь спустить их в унитаз. Это не попытка контролировать тебя. Это попытка помочь. Ты – моя жена, и я верю, тебе станет лучше.
По крайней мере, ему хватило ума не пытаться поцеловать ее перед уходом.
Оставшись одна, Патриция взяла телефон и позвонила Грейс. Включился автоответчик. Она позвонила Китти.
– Я не могу говорить, – сказала Китти.
– Ты читала сегодняшнюю газету? Там есть о Дестини Тейлор. В разделе некрологов.
– Я больше не хочу ничего слышать о таких вещах.
– Он знает, что мы обратились в полицию, – напомнила Патриция. – Подумай, что он сделает с нами.
– Он придет к нам домой.
– Тебе нужно как-то отделаться от него, – отреагировала Патриция.
– На ужин, – продолжила Китти. – Познакомиться с семьей. Хорс хочет, чтобы он знал, что у нас не осталось на его счет никаких дурных мыслей.
– Но почему? – спросила Патриция.
– Потому что таков он – Хорс, – вздохнула Китти.
– Если все вокруг вдруг решили, что он их лучший друг, это не повод нам отступить.
– А ты знаешь, что мы можем потерять? – пошла в наступление Китти. – Весь бизнес Слик и Лиланда. Эд может лишиться работы. На кону стоят наши браки. Наши семьи. Хорс вложил все наши деньги в проект Лиланда.
– Маленькая девочка умерла, – напомнила Патриция. – Ты не видела ее, ей едва исполнилось девять.
– Мы ничего не можем с этим поделать. Мы должны позаботиться о собственных семьях, и пусть другие заботятся о своих. Если кто-то причиняет зло этим детям, полиция его остановит.
Патриция еще раз прослушала автоответчик Грейс и попыталась позвонить Мэриэллен.
– Не могу разговаривать, – сказала та. – Как раз в самом разгаре одного дела.
– Перезвони мне позже, – попросила Патриция.
– Я буду занята весь день.
– Та маленькая девочка покончила с собой, – попыталась остановить ее Патриция.
– Мне надо бежать, – упрямо повторила Мэриэллен.
– Дестини Тейлор – это в сегодняшней газете, – быстро проговорила Патриция, пока подруга не повесила трубку. – Будет еще один такой случай, потом еще и еще.
Медленно и тихо Мэриэллен попросила:
– Патриция, остановись.
– Это не обязательно должен быть Эд, – продолжала Патриция. – Как имена тех следователей? Детективы Кэннон и Басселл?
– Не надо! – слишком громко сказала Мэриэллен, и Патриция по тяжелому дыханию поняла, что она плачет. – Подожди, – проговорила Мэриэллен и шмыгнула носом, Патриция услышала, как трубка стукнулась о стол. Через минуту ее подняли. – Нужно было закрыть дверь спальни. Патриция, послушай. Когда мы жили в Нью-Джерси, то однажды, вернувшись после празднования четвертого дня рождения Алексы, мы обнаружили двери дома распахнутыми настежь. Кто-то вломился туда, они изгадили испражнениями наш ковер, перевернули книжные шкафы, все наши свадебные фотографии запихнули в ванну на втором этаже и оставили воду включенной, так что она перелилась и затопила весь пол на втором этаже и даже протекла через потолок. Наша одежда была разорвана в клочья. Все матрасы и обивка мебели изрезаны. На стенах детской фекалиями было написано «Умрите, свиньи».
Пока Мэриэллен переводила дыхание, Патриция слушала слабое потрескивание шумов на линии.
– Эд был полицейским, но не смог защитить свою семью, – продолжила Мэриэллен. – Это буквально пожирало его изнутри. Когда он должен был работать, он парковался через дорогу и наблюдал за нашим домом. Он пропускал свои смены. Ему хотели дать несколько недель отпуска, но у него была почасовая оплата, и он продолжал работать. Это была не его вина, Патти, но однажды его отправили в торговый центр забрать магазинного вора. Парень начал дерзить, и Эд ударил его. Он совсем не собирался этого делать, просто сдали нервы, да и удар был не таким уж сильным, но парень частично потерял слух на левое ухо. Это была просто череда нелепых случайностей. Мы приехали сюда не потому, что искали более тихое и спокойное место. Мы приехали сюда, потому что это было единственное место, которое Эду удалось найти. Ему пришлось задействовать все свои связи, чтобы его перевели. – Пауза. Патриция ждала, пока подруга высморкается. – Если кто-то обратится в полицию, то они обязательно выйдут на Эда. Тот парень, которого он ударил… Ему было одиннадцать. Пойми, Эду никогда не найти другую работу. Пообещай мне, Патриция, что ты бросишь эту затею.
– Я не могу.
– Патриция, пожалуйста… – начала снова Мэриэллен.
Патриция повесила трубку.
Она еще раз набрала номер Грейс. Там все еще отвечал автоответчик, и она позвонила Слик.
– Я видела заметку в сегодняшней газете, – вместо приветствия сказала Слик. – Бедная мать девочки.
На сердце у Патриции стало легче.
– Китти слишком напугана, чтобы что-нибудь предпринять. Она спрятала голову в песок, а Мэриэллен в невыгодном положении из-за Эда.
– Этот человек – зло. Гляди-ка, как ловко он все вывернул наизнанку и заставил нас выглядеть полными дурами. Он точно знал, как заслужить доверие Лиланда.
– Он сказал, что деньги, что он вложил в Грейшиос-Кей, это деньги Энн Сэвидж, но, поверь, это грязные деньги.
– Я знаю, – согласилась Слик. – Но теперь он партнер Лиланда, и я не могу обвинять его в чем-либо, не причинив при этом вреда собственной семье. Мы уже испытывали подобное, Патриция, и я не хочу снова все это пережить. Я не могу поступить так со своими детьми.
– Так ведь речь как раз идет о жизни детей, – возразила Патриция. – Это гораздо важнее денег.
– Ты никогда не лишалась собственного дома. Тебе никогда не приходилось объяснять детям, почему мы должны переехать к бабушке или что нужно отвезти собаку в приют, так как продуктовые карточки не рассчитаны на приобретение корма для животных.
– Если бы ты увидела Дестини Тейлор, твое сердце бы смягчилось.
– Моя семья – моя крепость, – возразила Слик. – Ты никогда не теряла все, что у тебя есть. Я теряла. Пусть мать Дестини беспокоится о Дестини. Я знаю, ты думаешь, что я поступаю плохо, но отныне я решила быть хорошей только для своей семьи. Мне очень жаль.
У Грейс продолжал работать автоответчик, поэтому Патриция взяла сумочку и направилась в доменную печь дня. Когда она позвонила в дверь дома Каваны, капли пота уже проступали сквозь блузку. Патриция подождала, пока эхо колокольчиков замолкнет где-то в глубине дома, и позвонила еще раз. Переливы стали громче, когда дверь отворилась. На пороге стояла миссис Грин.
– Не знала, что вы сегодня помогаете Грейс, – сказала Патриция после приветствия.
– Да, мэм, – ответила миссис Грин, подчеркнуто безразлично глядя на Патрицию. – Ей нездоровится.
– Печально слышать это.
Патриция попыталась войти внутрь. Миссис Грин не посторонилась, Патриция замерла, поставив одну ногу на порог, и заявила:
– Я всего лишь на минутку, поприветствовать ее и пожелать скорейшего выздоровления.
Миссис Грин выдохнула через ноздри и проговорила:
– Думаю, она не настроена кого-либо видеть.
– Я только на минутку, – повторила Патриция. – Она рассказала вам, что вчера произошло?
Во взгляде миссис Грин засветилась какая-то внутренняя борьба, затем она выдавила из себя:
– Да.
– Я должна сказать ей, что мы не можем останавливаться.
– Дестини Тейлор мертва, – проговорила миссис Грин.
– Я знаю. Сожалею…
– Вы обещали вернуть ее матери, а теперь она мертва.
Миссис Грин повернулась и скрылась в доме.
Патриция вошла в прохладную темную прихожую. Ее кожа тут же сжалась и покрылась мурашками. Она никогда раньше не видела, чтобы кондиционер выставляли на такую низкую температуру.
Через холл она прошла в столовую. Люстра над обеденным столом горела, но от этого в комнате становилось только темнее. Грейс, в брюках и темно-синей водолазке под серым джемпером, сидела в конце обеденного стола, который был завален мусором.
– Патриция? Я не в настроении принимать гостей.
В уголке ее рта Патриция заметила капельку клубничного джема, однако, подойдя ближе, поняла, что это была корочка запекшейся крови вокруг разбитой губы.
– Что случилось? – спросила Патриция, поднося палец к тому же месту на своем лице.
– Ах, это! – беззаботно воскликнула Грейс, делая необыкновенно веселое лицо. – Глупейшая вещь. Небольшой дорожный инцидент.
– Что-что? С тобой все в порядке?
Только вчера вечером она видела Грейс. Когда та успела попасть в аварию?
– Сегодня утром мне нужно было забежать в супермаркет «Харрис Титер», – улыбаясь, начала объяснять Грейс. Улыбка надорвала корочку, и из раны выступила свежая кровь. – Резко сдала назад на парковке и почти въехала в какого-то парня на джипе.
– Кто это был? – забеспокоилась Патриция. – Ты записала номер его страховки?
Грейс поспешила остановить ее:
– В этом не было никакой нужды. Просто глупое недоразумение. Он был потрясен даже больше, чем я.
Она одарила Патрицию еще одной ослепительной улыбкой. От этой улыбки все внутри Патриции перевернулось, и она опустила глаза, чтобы собраться с мыслями. Ее взгляд упал на картонную коробку, стоящую на ближнем конце стола: вокруг нее и на ней валялись зазубренные осколки белого фарфора. Изящная ручка крепилась к керамическому фрагменту с оранжево-желтой бабочкой, которую Патриция узнала, а затем окинула взглядом весь стол.
– Свадебный китайский сервиз, – медленно прошептала она.
Не смогла удержаться, слова сами собой вылетели изо рта. Весь сервиз был разбит вдребезги. Осколки, похожие на фрагменты костей, устилали весь стол. Она почувствовала себя ужасно, как будто перед нею лежал расчлененный труп.
– Несчастный случай, – пробормотала Грейс.
– Это сделал Джеймс Харрис? – спросила Патриция. – Он пытался тебя запугать? Он ворвался сюда и угрожал тебе?
Она оторвала взгляд от побоища и подняла глаза на Грейс – лицо той было перекошено от ярости. Тихо и отчетливо она произнесла:
– Никогда больше не произноси этого имени. Ни при мне, ни при ком-либо еще. Никогда, если ты хочешь, чтобы наши дружеские отношения сохранились.
– Значит, это был он.
– Нет! – отрезала Грейс. – Ты снова не слушаешь, что я говорю. Я пожала ему руку и извинилась, потому что ты выставила нас дурами. Ты унизила нас перед нашими мужьями, перед этим приезжим, перед своими детьми. Я предупреждала тебя, но ты не послушалась, теперь я снова говорю тебе: как только я уберу весь этот… разгром, – голос ее дрогнул, – я обзвоню членов нашего клуба и недвусмысленно объясню, что эта история подошла к концу и никогда, никогда больше не будет упомянута. И мы с радостью позовем этого человека присоединиться к нам и сделаем все возможное, чтобы подозрения и недоразумения остались позади.
– Что он сделал с тобой? – спросила Патриция.
– Ты сделала это со мной! Заставила меня поверить тебе. И я выглядела идиоткой. Ты унизила меня перед моим мужем.
– Но я… – попыталась защититься Патриция.
– Ты втянула меня в свою игру, – продолжала Грейс, не слушая ее. – Ты устроила этот самодеятельный спектакль в гостиной и каким-то образом убедила меня принять в нем участие. По всей видимости, я была не в своем уме, когда пошла на это.
Все сегодняшнее утро черной слизью растекалось по телу Патриции, заполняя внутренности, пока Грейс говорила.
– Эта безвкусная мыльная опера, где в главных ролях ты и Джеймс Харрис, – продолжала распаляться Грейс. – Я уже начала подозревать, что вы оба просто-напросто сексуально озабочены…
Патриция не смогла остановиться. Зло, охватившее ее, шло извне. Она была лишь проводником. Оно не могло принадлежать ей, его было слишком много.
– Что ты делаешь целыми днями, Грейс? – Она услышала, как ее голос эхом отразился от стен столовой. – Бен уезжает в колледж, Беннетт уходит на работу. Все, что ты делаешь, это смотришь на нас свысока, прячешься в своем доме и начищаешь его.
– Ты никогда не задумывалась над тем, как тебе повезло? – спросила Грейс. – Муж работает до изнеможения, чтобы содержать тебя и детей. Он настолько добр, что даже в гневе не повышает на тебя голос. Твои потребности удовлетворены, однако от безделья у тебя появляются дикие фантазии.
– Я – единственный человек, кто осознает реальность. Здесь что-то не так, происходит нечто гораздо более страшное, чем потеря фарфора твоей бабушки, более важное, чем еженедельная полировка серебра, ежемесячное чтение книг, соблюдение приличий, а ты слишком напугана, чтобы признаться в этом. Поэтому сидишь в своем доме, моешь и скребешь его, как послушная маленькая женушка.
– Ты говоришь об этом так, словно это ничего не значит! – взвыла Грейс. – А я и есть хороший человек, хорошая жена и хорошая мать. И да, я мою и убираю свой дом, потому что это моя работа. Мое место в мире. То, что я делаю. И я этим довольна. И мне не надо фантазировать, будто я… что я Нэнси Дрю, чтобы чувствовать себя счастливой. Я счастлива тем, что я делаю и кто я есть.
– Прибирайся, сколько хочешь, но от этого Беннетт, напившись, не перестанет бить тебя по лицу.
Грейс застыла, а Патриция сама не понимала, как у нее это вырвалось, но сделанного не воротишь. Какое-то мгновение они стояли напротив друг друга в промерзшей столовой, и Патриция знала, что это конец их дружбе. Она развернулась и вышла из комнаты.
Миссис Грин протирала перила лестницы в холле.
– Ведь вы не верите им всем, не так ли? – спросила ее Патриция. – Вы знаете, кто он на самом деле.
Лицо миссис Грин оставалось абсолютно спокойным.
– Мэм, я поговорила с миссис Кавана. И она объяснила мне, что вы больше не сможете нам помогать. Она сказала, что мы в Сикс-Майл предоставлены сами себе. Она все прекрасно мне объяснила.
– Это неправда.
– Это нормально. – Миссис Грин грустно улыбнулась. – Я все понимаю и больше не жду помощи от кого-нибудь из вас.
– Я на вашей стороне. Просто мне нужно немного времени, пока все успокоится.
– Вы на своей стороне. Никогда не обманывайтесь на этот счет.
Она отвернулась от Патриции и продолжила убирать дом Грейс.
В голове у Патриции что-то взорвалось, вспыхнув черным и красным. Следующее, что она помнила, как взлетела по ступеням своего дома, оказалась на веранде и обнаружила Кори, развалившуюся в большом кресле и пялящуюся в телевизор.
– Не могла бы ты выключить эту ерунду? – почти выкрикнула Патриция. – Пойти куда-нибудь в город, или на пляж, или еще куда-нибудь? Уже час дня!
– Папа сказал, тебя можно не слушать, – ответила Кори не поворачивая головы. – Он сказал, что ты проходишь через особый этап.
Это разожгло внутри огонь гнева, но Патриции хватило ясности мысли, чтобы осознать, как тщательно Картер расставил для нее ловушку. Все, что бы она ни сделала, будет доказывать его правоту. Она словно услышала его ровный, менторский тон, которым он разговаривал с пациентами: «То, что ты не понимаешь, насколько ты больна, только доказывает, насколько ты больна».
Она сделала глубокий вдох. Она никак не отреагирует. Она больше не будет в этом участвовать.
Она прошла в столовую, увидела прозак на блюдце и пузырек рядом, схватила и то и другое и пошла на кухню. Стоя около раковины, она включила воду и спустила пилюлю с блюдца в сливную трубу. Затем открыла пузырек и некоторое время смотрела на него.
Приняв решение, Патриция взяла стакан, наполнила его и принялась глотать капсулы, одну за другой.

Глава 23

Сладковатый запах нагретого кетчупа пробрался в ноздри Патриции, заполнил носовые пазухи и скользнул в горло. Она провела языком по пересохшему рту и ощутила странную горькую пленку, осевшую на зубах. Ее голова качнулась, когда все тело самостоятельно подалось вперед, она открыла глаза и увидела медсестру, поднимающую изголовье ее кровати в сидячее положение, увидела белые простыни, и бежевые перила, и Картера, стоящего напротив.
– Пока не нужно, – сказал он медсестре.
Патриция увидела темно-красный пластиковый поднос на столике на колесиках. Запах кетчупа доносился из-под крышки стоящего на нем блюда. Медсестра приподняла ее, и Патриция увидела три серые фрикадельки на безвольной кучке желтых спагетти, облитых кетчупом.
– Я должна отдать еду, – сказала медсестра.
– Оставьте там. – Картер указал на стул возле двери.
Женщина сняла поднос со столика и вышла, катя его перед собой.
– Скажи, что перепутала дозировку. – Картер подался к Патриции. – Скажи, что это была ошибка.
Сейчас ей совсем не хотелось разговаривать на эту тему. Патриция отвернулась, посмотрела в окно на лучи послеполуденного солнца, заливавшие верхние этажи здания учебного корпуса, и поняла, что находится в отделении психиатрии.
– У меня повреждение мозга? – спросила она.
– Ты знаешь, кто тебя нашел? – Картер положил руки на изножье кровати. – Блю. Ему всего десять лет, а он нашел свою мать в припадке на полу кухни. У тебя вполне могло бы быть повреждение мозга, если бы наш сын не оказался достаточно сообразительным и не набрал девять-один-один. О чем ты думала, Патти? Ты вообще думала?
Горячие слезы, одна за другой, покатились из ее глаз, защекотали в носу, полились по губам.
– Блю здесь? – спросила она.
– Я не знаю, что с тобой происходит, Патти, но клянусь, что докопаюсь до самой сути.
Она почувствовала себя темой школьного эссе, но понимала, что в создавшейся ситуации не вправе возражать. Блю, наверное, был в ужасе, когда обнаружил ее дергающейся в кухне на полу. Это будет преследовать его до конца дней.
Запах горячих фрикаделек заставил желудок сжаться.
– Я не пыталась убить себя, – сказала она сквозь зубы.
– Больше тебя никто не будет слушать. Ты совершила серьезную попытку самоубийства, как бы ты ни пыталась это объяснить. Ты должна провести здесь двадцать четыре часа, но я собираюсь забрать тебя утром. С тобой не случилось ничего такого, что мы не смогли бы разрешить в домашних условиях. Но прежде, чем предпринимать какие-то действия, я должен точно знать: ты сделала это из-за Джеймса Харриса?
– Что? – не поняла Патриция и в удивлении уставилась на мужа.
На его покрасневшем лице явственно читалось сильнейшее беспокойство. Руки сжимались и разжимались на кровати.
– Ты для меня – весь мир. Ты и дети. Мы с тобой, считай, целую жизнь прожили вместе. И внезапно ты стала одержима Джимом, ты непрестанно думаешь о нем, говоришь о нем и вот совершаешь такое. Женщина, на которой я женился, никогда бы не попыталась себя убить. Это просто не в ее характере.
– Да я и не… – проговорила она, искренне пытаясь объяснить. – Я вовсе не хотела умереть. Просто я была ужасно зла. Тебе так хотелось, чтобы я принимала эти пилюли, и вот я приняла их.
Его лицо немедленно закрылось, спрятавшись за каменной маской.
– Ты осмеливаешься сваливать все на меня?
– Нет, пожалуйста…
– Почему ты зациклилась на Джиме? Что между вами?
– Он опасен, – сказала она. Плечи мужа ссутулились, и он отвернулся от кровати. – Я знаю, ты считаешь его лучшим человеком на земле, но он опасен. Гораздо опаснее, чем ты себе можешь представить.
Промелькнула мысль рассказать о том, что она прочитала много недель назад. После того как нашла тот абзац из «Дракулы», о приглашении вампира домой, она еще раз, внимательнее, изучила книгу и где-то на полпути наткнулась на предложение, которое многое объяснило и от которого кровь застыла в жилах: «…он может повелевать низшими существами: крысами, совами, летучими мышами, молью, лисицами, волками…»
Крысами. В тот момент она поняла, кто был ответственен за смерть Мисс Мэри. Мало в чем Патриция была так уверена.
Сейчас она подумала, как бы отреагировал Картер, если бы узнал, что это друг отправил его мать в больницу с объеденным лицом и с почти полностью содранной кожей с одной руки? Но также была уверенность, что если озвучить такие мысли, то про выход из больничной палаты можно будет забыть.
– Уж лучше бы вы были любовниками, – вздохнул Картер. – Тогда твою одержимость вполне можно было бы понять. Но это болезнь.
– Он не тот, за кого себя выдает, – упрямо повторила Патриция.
– А ты знаешь, что поставлено на карту? Понимаешь ли, какую высокую цену придется заплатить твоей семье за этот твой бред? Если ты будешь и дальше идти по скользкой дорожке, то потеряешь все. Всё, что мы с тобой так долго строили. Всё.
Она представила, как Блю пришел на кухню, чтобы перекусить, а нашел мать, бьющуюся в конвульсиях на желтом линолеуме, и все, что ей хотелось в данную минуту, это прижать к себе своего ребенка, успокоить его и сказать, что она в порядке. И что всё всегда будет хорошо, очень хорошо. Но она знала, что это не так. Не будет хорошо, пока Джеймс Харрис живет дальше по улице.
Картер направился к двери, остановился, взявшись за ручку, и не поворачивая головы произнес еще одну явно заранее заготовленную фразу:
– Не знаю, интересно ли это тебе, но создана отборочная комиссия на пост главы психиатрического отделения, на замену Хейли.
– О, Картер, – простонала она, искренне ему сочувствуя.
– Уже все знают, что ты попала сюда. Хейли сам зашел сегодня утром ко мне и посоветовал сфокусироваться на семье, а не на карьере. Твои поступки отражаются на других, Патриция. Мир не вращается вокруг тебя.
Он вышел, и она осталась одна, задумчиво наблюдая за тем, как солнце ползет по зданию учебного корпуса, и пытаясь поверить, что жизнь еще когда-нибудь станет нормальной. Она разрушила все. Все, что люди знали о ней, было уничтожено ее поступком. Отныне все будут говорить о ней как о человеке с неустойчивой психикой, и не важно, что она будет делать. Как ее собственные дети смогут теперь ей доверять? Запах фрикаделек вызвал у нее новый приступ тошноты.
В дверь постучали, и, обернувшись, она увидела, как Картер вводит в палату Кори и Блю. Кори наклонилась вперед, волосы падали ей на лицо, на ней была футболка-«варенка» и белые джинсы с прорехами на коленях. Блю, в темно-синих шортах и красной антивоенной футболке с надписью «Иракофобия», держал в руках толстую библиотечную книгу, озаглавленную «Я был ассистентом доктора Менгеле». Кори протащила по полу единственный стул, поставила его максимально далеко от Патриции и села, Блю прислонился к стене рядом с сестрой.
Патриции так сильно хотелось обнять своих детей, она потянулась к ним, но что-то дернуло ее за запястья. В замешательстве она обнаружила, что они привязаны к кровати широкими ремнями.
– Картер?
– Они боялись, что ты сбежишь. Я поговорю с врачом и попрошу это снять.
Однако Патриция знала, что он сделал это нарочно. Пока она была без сознания, он наверняка сказал медперсоналу, что она может сбежать: хотел, чтобы дети увидели ее в таком состоянии. Отлично, он может сколько угодно играть в эти игры – она все равно останется их матерью.
– Блю, – обратилась она к сыну. – Я бы хотела обнять тебя, если ты не возражаешь.
Он открыл книгу и притворился, что читает.
– Сожалею, что тебе пришлось увидеть меня в таком состоянии, – тихо и спокойно проговорила Патриция. – Я сделала глупость и приняла слишком много таблеток, и из-за этого начался приступ. Представляешь, у меня могло быть повреждение мозга, если бы ты не проявил настоящую отвагу и не вызвал службу спасения. Я тебе очень благодарна. Люблю тебя.
Он все шире и шире раскрывал книгу, пока верхняя и нижняя обложка не коснулись друг друга, Патриция услышала, как хрустнул корешок.
– Блю. Я знаю, ты сердишься на меня, но это не повод так обращаться с книгой.
С громким стуком книга упала на пол, сын наклонился ее поднять, схватил за торчащие страницы, несколько оторвались и остались в его руке.
– Книга не виновата, что ты злишься на меня, – продолжала Патриция.
Он завопил, держа книгу за страницы и тряся ее. Обложки хлопали друг о друга.
– Заткнись! – орал он. Кори заткнула пальцами уши и еще ниже пригнулась на стуле. – Я ненавижу тебя! Ненавижу! Ты хотела себя убить, потому что сошла с ума. А сейчас тебя привязали к кровати и скоро отвезут в психушку. И ты никого из нас не любишь! Ты любишь только свои дурацкие книги!
Он сгреб страницы одной рукой, начал вырывать их и бросать на пол. Они разлетались по всей комнате, падали на кровать, залетали под стул. Затем он швырнул обложку, ставшую просто куском картона, в Патрицию, попав ей по ноге.
– Хватит! – взревел Картер. Блю застыл на месте, ошеломленный, его лицо исказилось от ярости, на щеках выступили красные пятна, из носа текли сопли, руки со сжатыми кулаками висели вдоль тела, всего его била мелкая дрожь.
Надо было подойти к нему, обнять, успокоить, вобрать в себя его глупую злость, но она ничего не могла сделать, она была привязана к кровати. Картер стоял у двери не двигаясь, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за спектаклем, который сам организовал. Он вовсе не собирался успокаивать их сына, не собирался развязывать Патрицию, чтобы это сделала она, и единственная мысль билась в ее голове: «Я никогда тебе этого не прощу. Никогда. Никогда. Никогда».
– Можешь дать мне денег на автомат? – пробормотала Кори.
– Милая, – обратилась к ней Патриция. – Ты чувствуешь то же самое, что и твой брат?
– Пап! – позвала Кори, игнорируя Патрицию. – Можешь дать доллар на торговый автомат?
Картер отвернулся от Патриции, кивнул, засунул руку в задний карман брюк и вытащил бумажник. Тишину в палате нарушали лишь громкие всхлипывания Блю.
– Кори? – позвала Патриция.
– Вот. – Картер протянул дочери несколько банкнот. – Забери брата. Я приду через минуту.
Кори поднялась, взяла Блю за плечо, и они вышли из палаты. Дочь так ни разу и не посмотрела на мать.
– Вот чего ты добилась, Патти, – проговорил Картер, когда за ними закрылась дверь. – Вот что ты сотворила со своими детьми. Что дальше? Ты будешь продолжать зацикливаться на человеке, с которым едва знакома? Что конкретно он сделал? Ах да! Я вспомнил: ничего! Он ничего, ничегошеньки не сделал. Никто его ни в чем не обвиняет. Единственный человек, которому кажется, что он в чем-то виноват, – это ты. И у тебя нет никаких доказательств, никаких свидетельств, никаких улик – ничего, за исключением некоего чувства! Продолжай быть одержимой или устреми свое внимание на то, на что должно: на свою семью. Решай. Я уже не получу повышение, но подумай о детях, с ними еще не все потеряно. Все еще можно поправить, но мне нужна единомышленница, а не человек, готовый продолжать все портить. Ты должна выбрать. Джим или мы? Так что же ты выберешь, Патти?

Прямая и явная угроза
Три года спустя…
Октябрь 1996 года

Глава 24

Патриция нервничала, когда Картер пользовался сотовым за рулем, но водил он лучше, а они уже опаздывали на заседание книжного клуба, а значит, будет трудно найти место для парковки.
– Ну-ну, от ваших похвал я чувствую себя королем, – говорил Картер в трубку, убирая руку с руля, чтобы включить поворотник.
Патриции не нравилось, когда он вел машину подобным образом, но сегодня, по крайней мере, политическое радиошоу «Раша Лимбо» не верещало на весь салон – почему бы не радоваться малому. Темно-красный BMW легко и плавно свернул на Криксайд-драйв.
– Можете выписать чек на «Медицинскую консультацию Кэмпбелла». Адрес указан в счете, который я выслал по факсу.
Картер отключил телефон, замурлыкал под нос какую-то мелодию и произнес довольным тоном:
– Шестой звонок. Осень, похоже, будет весьма урожайной. Ты уверена, что ничего не имеешь против того, что я так часто отсутствую?
– Я буду скучать. Но ведь надо платить за колледж.
Их машина двигалась под тенистой аркой, образованной ветвями деревьев, росших на Криксайд, лучи заходящего солнца мерцали среди листвы, поблескивали на лобовом стекле и капоте.
– Ты можешь обновить кухню, если все еще хочешь этого, – сказал Картер. – Денег хватит.
Впереди Патриция увидела «Шевроле-Блейзер» Хорса, припаркованный в конце длинной линии «саабов», «ауди» и «инфинити». До дома Слик и Лиланда оставался еще целый квартал, но ряд припаркованных машин тянулся с этого места и до самого их дома.
– Ты уверен? – спросила Патриция. – Мы до сих пор не знаем, куда собирается Кори.
– Если она вообще куда-нибудь собирается, – фыркнул Картер, пристраиваясь за «шевроле», но оставляя хороший зазор. В последнее время не стоило парковаться слишком близко к Хорсу.
– Что, если она выберет Нью-Йоркский университет или Уэллсли? – спросила Патриция, отстегивая ремень безопасности.
– Если у нее есть шанс поступить в Нью-Йоркский или в Уэллсли, я готов рискнуть. – Картер быстро поцеловал ее в щеку. – Перестань волноваться. Тебе от этого становится плохо.
Они вышли на улицу. Патриция ненавидела выходить из машин. Если верить весам в ванной, она набрала одиннадцать фунтов и чувствовала, как они свисают с ее бедер и живота, заставляя ходить пошатываясь. Ее располневшее лицо, как она думала, выглядит не хуже прежнего: используя больше лака, она просто стала делать более пышную прическу, а вот садясь и выходя из машины, она чувствовала себя неловко.
Она потащилась – пошла – вверх по улице вместе с Картером, октябрьская прохлада быстро покрыла ее руки гусиной кожей. Правой она поудобнее перехватила книгу этого месяца – почему Тому Клэнси, чтобы рассказать историю, понадобилось страниц больше, чем в Библии? Картер открыл калитку в заборе из самого что ни на есть настоящего белого штакетника, окружающем передний двор Пейли. Кэмпбеллы пошли по дорожке к большому кирпично-красному, в стиле кейп-код, дому, который словно перенесся сюда из Новой Англии вместе с декоративным жерновом около парадного крыльца.
Картер нажал кнопку звонка, и дверь мгновенно распахнулась, явив на пороге Слик. Немало геля и мусса ушло на ее прическу, а рот ее был явно мал для количества использованной помады, но радость хозяйки при виде их была искренней.
– Картер! Патриция! – просияв воскликнула она. – Выглядишь просто волшебно.
Недавно Патриция с удивлением обнаружила, что единственная причина, по которой она все еще посещает заседания клуба любителей книг, – это возможность увидеть Слик.
– Ты тоже замечательно выглядишь, – ответила Патриция с широкой улыбкой на губах.
– Взгляни, ну разве этот жилет не прелесть? – спросила Слик, раскинув руки и демонстрируя обновку. – Представляешь, Лиланд купил его в «Керисонс» – и невероятно дешево.
Не важно, сколько табличек «Недвижимость Пейли» появилось на домах в Маунт-Плезант за последнее время, или как часто Слик вела разговоры о деньгах, или показывала обновки, купленные для нее Лиландом, или пыталась сплетничать об Академии Албемарл, куда наконец-то поступил Тайгер. Патриция и без того всегда считала Слик состоятельным человеком.
– Давайте сюда, – пригласила хозяйка, и они проследовали за ней в вызывающий клаустрофобию насыщенный гул книжного клуба.
Люди хлынули из столовой, и Патриции приходилось отчаянно крутить бедрами, чтобы не врезаться в кого-нибудь, пока они шли следом за Слик мимо лестницы, мимо витрин с ее коллекциями – фарфоровыми садовыми птичками от «Ленокса», маленькими керамическими домиками, миниатюрной мебелью из чистого серебра, – мимо новых настенных табличек с цитатами из Библии, мимо коллекционных наручных часов, красующихся в витрине с подсветкой.
– Привет, привет, – сказала Патриция Луизе Гиббис, проходя мимо. – Замечательно выглядишь, Лоретта, – поприветствовала она Лоретту Джонс.
На ходу Картер похлопал по плечу Артура Риверса:
– В субботу твои «Бойцовые петухи» получили отличную трепку.
Они вышли из холла в новую пристройку в задней части дома, и потолок внезапно взлетел над их головами, взметнувшись к череде световых люков. Пристройка тянулась почти до самой границы участка Пейли, представляя собой огромный амбар для развлечений, и каждый дюйм этого пространства заполняли люди. На сегодняшний день в клубе состояло сорок человек, и дом Слик был едва ли не единственным, где все они могли разместиться.
– Угощайтесь, – сказала хозяйка, перекрывая гвалт разговоров, отражавшийся от высоких потолков и дальних стен, увешанных живописным сельскохозяйственным инвентарем. – Нужно отыскать Лиланда. Представляете, он подарил мне часы с Микки Маусом. Разве это не забавно?
Она помахала своим сверкающим запястьем перед лицом подруги, затем скрылась среди леса спин и рук, держащих взятые напрокат бокалы и тарелки, и у каждого гостя был прижатый локтем или прислоненный к спинке стула экземпляр «Прямой и явной угрозы».
Патриция осмотрелась в поисках знакомых лиц и около буфетной стойки увидела Марджори Фретуэлл. Как было сейчас принято, они расцеловались в обе щеки.
– Ты чудесно выглядишь, – сказала Марджори.
– Ты похудела? – спросила Патриция.
– А у тебя какая-то новая прическа? – в свою очередь удивилась Марджори. – Мне очень нравится.
Иногда Патрицию беспокоило, как много времени они тратят, отпуская друг другу комплименты, говоря, как они великолепно выглядят, какими замечательными кажутся и как всё фантастически прошло. Три года назад она бы заподозрила, что Картер обзвонил всех заранее, чтобы убедиться, что все будут активно поддерживать хорошее настроение его жены, но постепенно она поняла, что они постоянно так разговаривают.
Ну почему бы и не наслаждаться маленькими светлыми моментами, которые тебе предоставляет жизнь? В ней так много хорошего. Почему бы не праздновать?
– Привет, красавица! – услышала она громкий мужской голос и увидела красное лицо Хорса, выглядывающее из-за плеча Марджори. – Твой муж где-то поблизости?
Он наклонился пошатываясь и быстро поцеловал, словно клюнул, Патрицию в щеку. Он был небрит, и вокруг него витал запах пивных дрожжей.
– Хорс – это конь, а коня не тронь, – шутливо проговорил Картер, подходя к ним.
– Ты не поверишь, но мы снова богаты, – объявил Хорс, положив руку на плечо Картера, чтобы удержаться на ногах. – В следующий раз, когда мы пойдем в клуб, выпивка за мой счет.
– Не забывай, что у нас еще четверо желающих поступить в колледж, – сказала Китти, присоединяясь к ним и обнимая Патрицию одной рукой.
– Не мелочись, женщина! – беззлобно рявкнул Хорс.
– Сегодня мы подписали документы, – пояснила Китти.
– Когда встречусь с Джимми Ха, расцелую его, – заявил Хорс. – Прямо в губы!
Патриция улыбнулась. Джеймс Харрис в корне изменил жизнь Хорса и Китти. Он отладил фермерское хозяйство Сиви, нанял молодого человека в качестве управляющего и убедил Хорса продать сто десять акров застройщику. Это и было основным событием дня.
Это касалось не только Скраггсов. Все присутствующие, включая Патрицию и Картера, все больше и больше вкладывались в строительство Грейшиос-Кей, а так как внешние инвесторы продолжали приходить, все набрали множество кредитов под залог своих акций. Казалось, деньги падают с неба.
– Ты должен поехать со мной в субботу, – проговорил Хорс. – Закупим кое-что для яхты.
– Как дети? – спросила Патриция у Китти, потому что это было то, что следовало спросить.
– Нам наконец-то удалось убедить Пони присмотреться к Цитадели. Меня просто с ума сводила мысль, что он окажется где-то в Каролине или Уэйк-Форест. Он был бы так далеко.
– Всегда лучше, когда они остаются дома, – поддержала разговор Марджори.
– А Хорсу всегда хотелось, чтобы в семье был еще один выпускник Цитадели, – добавила Китти.
– Кольцо выпускника открывает многие двери, – согласилась Марджори. – Так и есть.
Китти и Марджори продолжили беседу, а Патриция почувствовала, как стены комнаты начали сужаться. Она не понимала, почему голоса вдруг зазвучали так громко, почему ее поясница стала холодной и липкой от пота или почему так сильно зачесались подмышки. И тут она учуяла запах шведских фрикаделек, шкворчащих на серебристом мартите рядом с буфетной стойкой.
Хорс и Картер оглушительно смеялись над чем-то, Хорс поставил пустую пивную бутылку на стойку и уже взял новую, Китти что-то сказала про Кори, но запах горячего кетчупа заполнил ноздри Патриции и принялся обволакивать горло.
Она заставила себя не думать об этом. Лучше не думать. Ее жизнь уже стала вполне обычной. Она была много лучше обычной.
– А ты слышала про ту школу в Нью-Йорке? – говорила Китти. – Детям приходится приезжать в пять утра. Нужно два с половиной часа, чтобы все прошли через металлоискатели.
– Но нельзя же забывать о безопасности, – сказала Марджори.
– Простите, – произнесла Патриция.
Она пробиралась между спинами и плечами, стараясь ускользнуть от этого запаха, разворачивала бедра, опасаясь, что выбьет у кого-нибудь из рук выпивку, лавировала между обрывками разговоров.
– …и веду его на экскурсию по кампусу…
– …ты похудела…
– …лучше переинвестируйте в «Нетскейп»…
– …президент просто деревенщина, а вот его жена…
«Китти ни разу не навестила меня в больнице». – Патриция вовсе не собиралась вести счет обидам, но впервые за последние годы эта мысль просто пришла ей на ум.
– Ты так быстро попала в больницу и так быстро вышла, – объясняла Китти по телефону. – Я собиралась зайти к тебе, как только разберусь с делами, но, когда я все закончила, ты уже была дома.
Китти даже хотелось, чтобы Патриция сама утешила ее:
– Со всеми этими таблетками… Ты просто перепутала дозировку, так ведь?
Так оно и было, согласилась подруга, и Китти была так благодарна, что это не пошло дальше, не сделало все еще грязнее, и она была благодарна за то, что все оставили это, как есть, и больше никогда об этом не говорили, и она не понимала, как было больно, что никто из них не пришел в больницу. Хотя тогда и сама Патриция была просто благодарна. Она была благодарна за то, что никто не назвал ее самоубийцей и не стал к ней относиться по-другому. Благодарна судьбе за то, что легко вернулась к прежней жизни. Была благодарна за новый причал, и за поездку в Лондон, и за операцию по восстановлению формы уха, и за пикники на заднем дворе, и за новую машину. Она была благодарна за многое.
– Воду со льдом, пожалуйста, – сказала она чернокожему мужчине в белых перчатках, стоящему за барной стойкой.
Единственной, кто пришел в больницу, была Слик. Она появилась в семь утра, тихонько постучала в открытую дверь, вошла и села рядом с Патрицией. Она практически не говорила. Она ничего не советовала и не хотела ничего предрекать, не высказывала своего мнения и не выдвигала никаких предположений. Ей не нужно было, чтобы ее убеждали в том, что это был несчастный случай. Она просто сидела, держа Патрицию за руку в безмолвной молитве. Где-то без четверти восемь она сказала:
– Нам всем очень нужно, чтобы ты скорее поправилась.
И ушла.
Теперь она была единственной из всего их старого «не-совсем-клуба», кто был Патриции небезразличен. Она не имела особо ничего против Китти или Мэриэллен, время от времени они даже виделись в обществе, но единственное место, где она за последние три года встречала Грейс, был книжный клуб. И когда она встречала ее, то всякий раз вспоминала, что они наговорили во время последней ссоры, а это было то, о чем очень хотелось не думать.
Патриция отвернулась от бара, держа бокал с холодной водой и радуясь, что больше не чувствует запаха кетчупа и фрикаделек, и прямо перед собой увидела супругов Кавана.
– Привет, Грейс, Беннетт.
Грейс не шевельнулась; Беннетт стоял не выказывая никаких эмоций. Никто не намеревался обниматься или пожимать руки. В руке у Беннетта вместо пива, как и всегда в последнее время, был холодный чай. Грейс заметно похудела.
– Вавилонское столпотворение, – проговорила она, оглядывая комнату.
– Тебе понравилась книга этого месяца? – спросила Патриция.
– Я многое узнала о противодействии наркотикам.

«А я просто возненавидела ее», – хотелось сказать Патриции. В книге все говорили краткими избитыми фразами, которых можно было бы ожидать от страхового агента, фантазирующего на тему войны. Каждое предложение сочилось должностями, званиями и военными аббревиатурами: РЭБ, Е-2С, F-15, МН-53J, С-141В «Старлифтер» и всё в таком духе. Она не понимала и половины из того, что читала, там не было женщин, кроме дур и проституток, там ничего не говорилось об их жизни, и в целом книга больше походила на агитационную брошюру военкомата, чем на произведение художественной литературы.
– Весьма поучительно, – вслух произнесла Патриция.
Вот во что Джеймс Харрис превратил их клуб. Началось с того, что он пригласил в него мужей, потом они стали читать все больше и больше книг Пэта Конроя («Это же местный писатель!») и Майкла Крайтона («Неподражаемые концепции!»), прочли «Заклинателя лошадей», «Кони, кони», «Браво-два-ноль»… и Патриция с отчаянием думала, что будет следующим: «Селестинские пророчества», «Куриный бульон для души»? Но больше всего ее удивляло, как много людей приходило на заседания клуба.
Лучше не углубляться в этот вопрос. Времена меняются, и на самом деле что плохого в том, что все больше людей хотели обсуждать книги?
– Нам надо найти места, – сказала Грейс. – Извини.
Патриция смотрела, как они растворяются в толпе. Освещение становилось ярче по мере того, как небо снаружи темнело, и она начала пробираться в сторону своей группы. Подойдя поближе, она почувствовала запах сандала и кожи. Люди расступились, и она заметила Картера, увлеченного беседой. И вот она миновала последнего человека, закрывающего обзор, и увидела Джеймса Харриса. Тот был одет в голубую рубашку-оксфорд с закатанными рукавами, его брюки цвета хаки были точно подогнаны и идеально отглажены, волосы тщательно взъерошены профессионалом, а кожа просто сияла здоровьем.
– Ты не поверишь, какое у меня расписание на эту осень, – говорил ему Картер. – Шесть выступлений до конца года! Тебе снова придется приглядывать за моим домом и семейством.
– Уверяю, ты будешь всем доволен, – ответил Джеймс Харрис, и оба рассмеялись.
Патриция замедлила шаги, отругала себя за то, что ей не хочется видеть Джеймса Харриса, который так много сделал для всех них, и заставила себя изобразить на лице радостную улыбку. Джеймс Харрис теперь был советником Лиланда по всем деловым вопросам. Бизнес-консультант – так он сам называл себя. Невозможность днем выходить из дома он компенсировал тем, что работал ночами напролет. Он полностью погрузился в планы Грейшиос-Кей, на званых обедах, которые он устраивал у себя, обхаживал потенциальных инвесторов, и порою, когда Патриция проходила ранним утром около его дома, она чувствовала в воздухе запах сигар. Джеймс висел на телефоне, убеждая других выходить из зоны комфорта, он уговорил Лиланда отрастить волосы и убирать их в хвост. Он обещал им прекрасное будущее.
– Мы собираемся женить тебя, чтобы ты на своем опыте почувствовал, что значит быть вымотанным, – говорил тем временем муж.
– Я все еще не встретил ту, за кого мог бы отдать свою свободу, – отшучивался его друг.
Теперь они с Картером были почти как братья. Именно Джим убедил Картера заняться частной практикой. Именно он натолкнул мужа Патриции на мысль выступать с лекциями, на которых превозносились достоинства «Прозака» и «Риталина» перед врачами, находящимися в оплачиваемом отпуске в Хилтон-Хед, Мертл-Бич и Атланте, от щедрот «Эли Лилли и компании» и «Новартиса». Исключительно благодаря Джиму на банковском счету Кэмпбеллов начали копиться деньги, которые позволят отправить Кори в колледж, и переделать кухню, и оплатить BMW. И да, иногда после очередной поездки Картера раздавался звонок, и женский голос просил к телефону доктора Кэмпбелла, случалось даже, что его называли по имени, но Патриция в ответ давала номер его офиса. Когда она спрашивала, кто это, муж обычно говорил: «Эти чертовы секретарши» или «Эти надоедливые девицы из турагентства», и при этом так злился, что Патриция в конце концов перестала задавать вопросы, а просто давала рабочий номер мужа и старалась больше об этом не думать. Она ведь знала, как легко всякие разные мысли появляются в ее голове и разрастаются до неимоверных размеров.
– Патриция! – просиял при виде нее Джеймс Харрис. – Великолепно выглядишь!
– Привет, Джеймс, – проговорила она и послушно дала себя обнять.
Она никак не могла привыкнуть к такому, но стояла и ждала, пока он сжимал ее в своих руках.
– Сейчас мне было сказано, что на протяжении всей осени я буду иметь удовольствие ужинать у вас. Чтобы приглядывать, пока мой друг в отъезде.
– С нетерпением будем этого ждать, – откликнулась Патриция.
– Вы поняли что-нибудь из книги этого месяца? – спросила стоявшая рядом Китти. – У меня от всей этой военной галиматьи голова идет кругом.
– «Вертушка»! – радостно провозгласил Хорс, поднимая бутылку с пивом.
И мужчины принялись обсуждать войну с наркотиками, и проблемные районы городов, и металлодетекторы в школах, и Джеймс Харрис сказал что-то о детях-наркоманах, и Патриции на мгновение показалось, что с его подбородка капает темная кровь, а нечто нечеловеческое втягивается в его рот, но она тут же прогнала от себя это видение и постаралась представить соседа таким, каким видела его очень часто: приветливо машущим ей, проходящим мимо ее дома, или на заседаниях клуба, или за семейным столом, когда Картер приглашал друга на ужин. В задней части его фургона было темно. Это случилось так давно. Она даже не была уверена в том, что же именно видела. Вполне вероятно, что ничего особенного. Джеймс так много для них сделал.
И о другом лучше не думать.

Глава 25

– Итак, что он сказал? – спросил Картер у Патриции.
Он перестал складывать носки и майки в чемодан, стоящий в изножье кровати.
– Директор сказал, что в течение двух следующих месяцев Блю будет посещать субботние занятия в школе. И еще должен будет отработать до конца года двенадцать часов волонтером в приюте для животных.
– Это почти час в неделю. Еще и субботняя школа. Кто будет его возить?
Чемодан соскользнул с кровати и упал на пол. Выругавшись, Картер наклонился, чтобы подобрать рассыпавшиеся вещи, но Патриция опередила его, неловко присела на корточки, хрустнув коленями. Перед каждой поездкой Картер страшно нервничал, и надо было его успокоить, если она хотела, чтобы он помог с Блю. Она подняла чемодан, положила на кровать и стала складывать майки обратно.
– Мы со Слик договорились, что будем возить мальчиков по очереди.
Муж покачал головой:
– Я не хочу, чтобы Блю общался с этим мальчиком Пейли. И тебе лучше поменьше видеться со Слик. Она такая болтушка.
– Это непрактично, – возразила Патриция. – Ни у кого из нас нет времени возить их туда и обратно каждую субботу.
– Вы обе домохозяйки, чем еще вы занимаетесь целый день?
Она почувствовала, как внутри все напряглось, но промолчала. Она могла бы найти время, если это так важно для него. Она расслабилась. Больше ее взволновало замечание по поводу Слик.
Она положила последнюю майку поверх стопки.
– Надо поговорить с Блю.
Картер испустил глубокий страдальческий вздох:
– Ну, давай покончим с этим.
Патриция постучалась к сыну. Картер стоял позади. Никакого ответа. Патриция вновь ударила костяшками пальцев по двери, прислушиваясь к любому звуку, который мог бы быть «да-а», или «угу», или даже редким «что?», но тут Картер отодвинул ее в сторону и резко забарабанил в дверь, затем взялся за ручку и, продолжая стучать, повернул ее. Дверь открылась, и Картер, проходя мимо Патриции в комнату, объявил:
– Блю, нам с мамой нужно с тобой поговорить.
Сын резко оторвал голову от стола, словно его застали за чем-то постыдным. Прошлым летом, пока он был в лагере, они купили в его комнату скандинавский гарнитур из светлого дерева, с ящиками под широким подоконником, письменным столом, выступающим из книжного шкафа, и кроватью, встроенной рядом. Блю украсил обрамляющую теперь все стены мебель вырезанной из журналов рекламой фильмов: «Пусть они медленно умирают», «Я ем твою кожу», «Я пью твою кровь». Потолочный вентилятор заставлял постеры пульсировать и трепетать как пришпиленных бабочек. На полу стопками лежали книги. В основном о нацистах, но поверх одной стопки лежало нечто под названием «Поваренная книга анархиста», а неподалеку Патриция увидела свой экземпляр «Незнакомца рядом со мной», который давно искала.
На кровати лежали библиотечные «Нацистские эксперименты на людях и их результаты», а на подоконнике – изуродованные остатки фигурок из «Звездных войн». Она помнила, как покупала их для сына очень давно, и их приключения в доме и в машине долгие годы были частью ее жизни. Теперь он взял свой бойскаутский нож и изрезал их лица, превратив их в розовые многогранные комки. Термоклеевым пистолетом он расплавил руки фигурок, а тела опалил спичками.
И это была ее вина. Это ее он нашел, бившуюся в конвульсиях, на полу кухни. Он набрал 911. И ему предстоит жить с этим до конца жизни. «В любом случае он уже вырос, чтобы играть с этими фигурками, – попыталась успокоить себя она. – Так поступают все подростки».
– Что вам надо? – выкрикнул Блю, прогудев на последнем слове будто труба.
Патриция поняла, что у него ломается голос, и сердце ее защемило.
– Как тебе сказать, – протянул Картер, оглядываясь в поисках места, чтобы сесть. Он слишком давно не был в комнате Блю, чтобы знать, что это невозможно. Он пристроился на краешке кровати. – Может, расскажешь, что сегодня произошло в школе?
Блю фыркнул, откинулся на спинку своего кресла и простонал:
– Боже! Тоже мне, не случилось ничего особенного!
– Блю, – начала Патриция. – Это неправда. Нам сообщили, что ты издевался над животным…
– Пусть сам расскажет, – перебил Картер.
– О бог мой! – Блю закатил глаза. – Об этом вы хотели поговорить? Да, я – живодер. Заприте меня! Берегись, Пёстрик!
Последние слова были адресованы псу, мирно спящему на груде журналов под кроватью.
– Давайте все успокоимся, – сказал Картер. – Блю, а по-твоему, что там произошло?
– Это была просто глупая шутка. Тайгер взял баллончик с краской и сказал, что будет смешно, если обрызгать этой краской Руфуса, а потом не смог остановиться.
– В кабинете директора ты рассказывал совсем другое, – возразила Патриция.
– Патти, – одернул ее Картер не отрывая глаз от Блю.
Она поняла, что давит, и решила притормозить, надеясь, что успела вовремя. Ее давление и раньше не заканчивалось ничем хорошим: как-то она надавила на Блю, и у него случился нервный срыв на рейсе в Филадельфию, Кори в свое время швырнула подставку для посуды и разбила набор тарелок, Картер постоянно массирует переносицу, а сама Патриция сидит на таблетках. Она давила, и все становилось только хуже. И сейчас уже было поздно.
– Почему ты всегда принимаешь чью угодно сторону – только не мою? – вскинулся Блю, подавшись вперед в кресле.
– Нам всем нужно успокоиться… – начал было Картер.
– Руфус – всего лишь собака, – оборвал его Блю. – Люди гибнут каждый день. Делают аборты, убивая младенцев. Во время холокоста погибло шесть миллионов. И всем наплевать. А это всего лишь какая-то дурацкая собака. Да его можно отмыть!
– Так, нужно сделать глубокий вдох. – Картер выставил ладони вперед в попытке успокоить сына. – На следующей неделе ты и я вместе сядем, и я дам тебе тест, называется «Шкала Коннерса». Он покажет, страдаешь ли ты расстройством внимания и гиперактивностью.
– И что? – спросил Блю.
– Если это так, – объяснил Картер, – я дам тебе одно замечательное лекарство. Называется «Риталин». Уверен, многие твои сверстники принимают его. Оно ничем тебе не навредит, это как очки для твоего мозга.
– Моему мозгу не нужны никакие очки! – закричал Блю. – Я не собираюсь делать твой идиотский тест!
Пёстрик поднял голову. Патриция хотела это все остановить. Картер не обсуждал с ней этого. Такое решение они должны были принять вместе.
– Пойми, что ты – ребенок, а я – взрослый. И я лучше знаю, что тебе нужно.
– Нет, не знаешь! – снова закричал Блю.
– Думаю, нам всем нужен небольшой перерыв, – вставая, сказал Картер. – Закончим разговор после ужина.
Он взял Патрицию за локоть и вывел из комнаты. Она обернулась на Блю, ссутулившегося за столом, с дрожащими плечами, и ей так сильно захотелось подойти к нему, что кровь прилила к лицу, но Картер буквально выволок ее в коридор и закрыл за ними дверь.
– Он никогда… – начал он.
Неожиданно из дверей своей комнаты выскочила Кори:
– Почему он кричал? И что он сделал?
– Это не имеет к тебе никакого отношения, – ответил дочери Картер.
– Я просто думала, что вы захотите послушать мнение того, кто действительно видит его время от времени.
– Когда нам захочется узнать твое мнение, мы тебя спросим.
– Прекрасно! – выпалила Кори, хлопнув дверью так, что косяк жалобно крякнул. – Всегда пожалуйста!
В течение стольких лет с Кори было легко: после школы она ходила на степ-аэробику, по средам оставалась у кого-нибудь с ночевкой, чтобы посмотреть «Беверли-Хиллз, 90210», ездила в летний спортивный лагерь Принстона вместе с девочками из футбольной команды. Но этой осенью она начала все больше и больше времени проводить в своей комнате за закрытой дверью. Она перестала куда-либо выходить и встречаться с друзьями. Настроение ее прыгало от практически коматозного до взрывной ярости, и Патриция никак не могла понять, что изводит дочь.
Картер сказал, что в его практике такое встречается часто: выпускной год, приближающиеся экзамены, необходимость думать о поступлении в колледж; он говорил, что совершенно не о чем волноваться, говорил, что Патриция ничего не понимает и что ей следует почитать несколько статей про стресс во время поступления в колледж, которые он порекомендует, если уж она так этим обеспокоена.
За дверью Кори загрохотала музыка.
– Мне нужно закончить уборку на кухне, – сказала Патриция.
– Только не перекладывай вину за ее поведение на меня, – заявил Картер, спускаясь по лестнице следом за женой. – У нее совершенно отсутствует самоконтроль. Предполагалось, что ты научишь детей держать себя в руках.
Он последовал за Патрицией через нижний холл. Она мечтала включить пылесос, чтобы его гул заглушил все голоса, чтобы все это исчезло. Она не хотела думать о поступке Блю, потому что знала, что это ее вина: с той минуты, как он нашел ее в припадке, его поведение резко изменилось. Картер прошел с ней на кухню. Музыка из комнаты Кори была слышна даже здесь: приглушенные звуки гармоники и гитар.
– Раньше он никогда так себя не вел.
– Может быть, ты просто недостаточно часто видишь его, – предположила Патриция.
– Если ты знала, что все так плохо, почему не сказала мне об этом раньше?
Патриция не нашлась, что ответить. Она стояла посреди кухни и смотрела по сторонам. Она занималась замерами кухни для ремонта, когда ей позвонили и пригласили на беседу с директором школы по поводу того, что Блю и Тайгер распылили на собаку баллончик с краской. На полках шкафов было так много всего, что нужно было что-то выкинуть: кулинарные книги, которыми она никогда не пользовалась, новая мороженица, которую она даже не достала из коробки, аппарат для изготовления попкорна, у которого не было вилки. Она сняла резинку-стоппер с ручки шкафчика, где хранился собачий корм, и заглянула внутрь. В углу стояла коробка из-под обуви, полная дорожных карт с бензоколонок. Действительно ли все это нужно?
– Нельзя постоянно прятать голову в песок, Патти.
Придется проверить ящик со всяким барахлом. Она выдвинула его. Зачем нужны все эти мелочи? Она уже хотела вытряхнуть всё в мусорное ведро, но подумала: а вдруг что-то из этого окажется важной деталью от какой-то дорогой вещи?
– Ты вообще слушаешь меня? – спросил Картер. – Что ты делаешь?
– Вычищаю кухонные шкафчики, – ответила Патриция.
– Нашла время! – возмутился Картер. – Мы должны выяснить, что происходит с нашим сыном.
– Я ухожу, – раздался голос Блю.
Они обернулись. Блю стоял у входа на кухню с рюкзаком за спиной. Это был не его школьный рюкзак, а другой, с оторванной лямкой, который он хранил в кладовке.
– Уже стемнело, – сказал Картер. – Ты никуда не пойдешь.
– И как вы собираетесь меня остановить? – поинтересовался Блю.
– Через час будем ужинать, – сделала попытку Патриция.
– Я справлюсь, Патти. Блю, иди наверх, пока мама не позовет тебя к ужину.
– Ты хочешь запереть меня в спальне? – спросил Блю. – Потому что если нет, то я ухожу. Я не желаю больше находиться в этом доме. Ты хочешь напичкать меня таблетками и превратить в зомби.
Картер вздохнул и шагнул вперед, чтобы объяснить все, что он имел в виду.
– Никто не собирается делать из тебя зомби. Мы…
– Ты не сможешь остановить меня, – огрызнулся Блю.
– Если ты выйдешь за дверь, я позвоню в полицию и заявлю, что ты сбежал, – сказал Картер. – Тебя доставят домой в наручниках и заведут на тебя дело. Ты этого хочешь?
Блю со злостью посмотрел на них.
– Отстой! – с яростью в голосе крикнул он и вихрем вылетел в нижний холл.
Они услышали, как прогрохотали шаги по лестнице, затем громко хлопнула дверь. Музыка в комнате Кори усилилась.
– Я и представить себе не мог, что все так плохо. Надо будет поменять билет и приехать домой на день раньше. Совершенно ясно, что этот вопрос надо как-то решать.
Муж все говорил и говорил, пока Патриция переставляла поваренные книги. Он объяснял ей действие «Риталина» – время высвобождения, дозы, состав оболочки, – когда из нижнего холла на кухню снова вошел Блю, держа руки за спиной.
– Как только я выйду из дому, ты сразу позвонишь в полицию?
– Поверь, я бы очень не хотел этого делать, но ты не оставишь мне выбора.
– Ну что ж, счастливо дозвониться до полицейских без телефонных проводов.
Блю вытащил руки из-за спины, и Патриции на секунду показалось, что он держит спагетти, но она тут же поняла, что это были телефонные кабели. Еще до того, как родители полностью осознали, что они видят, Блю развернулся и бросился в нижний холл, Патриция и Картер кинулись следом, добравшись до прихожей как раз в тот момент, когда хлопнула входная дверь. К тому времени, как они оказались на крыльце, Блю уже скрылся в сгущающихся вечерних сумерках.
– Я принесу фонарик, – сказала Патриция, поворачиваясь, чтобы вернуться в дом.
– Нет, – остановил ее Картер. – Он вернется домой, как только замерзнет и проголодается.
– Что, если он пойдет к бульвару Коулмана и кто-нибудь предложит его подвезти? – забеспокоилась Патриция.
– Патти, меня восхищает твое воображение. Нет, этого не случится. Блю побродит по Олд-Вилладж и где-нибудь через час тихонько проскользнет в дом. Он даже куртку не взял.
– Но…
– Я этим зарабатываю на жизнь, помнишь? Мне нужно в магазин, купить новые телефонные провода. Думаю, Блю вернется раньше меня.

Этого не случилось. После ужина Патриция продолжала разбирать кухонные шкафчики, наблюдая за цифрами на табло микроволновки: 18:30 медленно сменилось на 19:45, потом наступила одна минута девятого, и она не удержалась:
– Картер. Я чувствую, что нам уже пора что-нибудь предпринять.
– Дисциплина требует дисциплины, – изрек Картер.
Патриция подтащила мусорные баки поближе к переднему крыльцу и выбросила туда аппарат для попкорна и старую мороженицу, отцепила всё от аквариума и поставила сушиться в раковину прачечной. Наконец часы на микроволновке показали 22:00.
«До 22:15 не произнесу ни слова», – пообещала себе Патриция, запихивая ненужные кулинарные книги в пластиковые пакеты из супермаркета.
– Картер, – сказала она через одиннадцать минут. – Я сяду в машину и объеду округу.
Картер вздохнул и отложил газету.
– Патти… – начал он, но тут зазвонил телефон.
Картер успел первым.
– Да? – сказал он, и она увидела, как расслабились его плечи. – Слава богу! Конечно… да-да… ну, если ты не против… конечно…
Он не проявлял ни малейшего желания ни повесить трубку, ни объяснить ей, что происходит, поэтому она побежала в гостиную и сняла трубку другого аппарата.
– Кори, положи трубку, – велел Картер.
– Это я, – сказала Патриция. – Алло?
– Здравствуй, Патриция, – произнес ровный низкий голос.
– Джеймс.
– Не хотел, чтобы вы волновались. Блю у меня. Он пришел пару часов назад, и мы разговаривали. Я сказал, что он может зависнуть у меня, но должен сообщить маме и папе, где он. Я знаю, что вы, приятели, должно быть, волосы на себе рвете.
– Именно так… Очень любезно с твоей стороны, – смогла выговорить Патриция. – Я сейчас буду.
– Не уверен, что это хорошая идея. Не хочу вмешиваться в ваши семейные дела, но он попросился переночевать. У меня есть гостевая комната.
Каждую неделю Картер выпивал с другом в баре яхт-клуба. Они ходили с Хорсом охотиться на голубей. Они брали Блю и Кори на ночную ловлю креветок на ферме Сиви. Джеймс даже пять или шесть раз ужинал с ними, когда Картер уезжал из города, но до сих пор при виде Джеймса Патриции приходилось напрягаться, чтобы не думать о том, в каком виде он предстал перед ней однажды. Она вела себя с ним отстраненно и сдержанно, но подчеркнуто вежливо. Дети обожали его, и он подарил Блю на Рождество компьютерную игру под названием «Команда», и Картер обсуждал с ним свою карьеру, и сосед высказывал суждения о музыке, которые даже не раздражали Кори, поэтому Патриция очень старалась. Но она все равно не хотела, чтобы Блю остался один в том доме на всю ночь, потому голос ее напрягся и болью отдавался в груди:
– Нам бы не хотелось навязываться.
– Может, оно и к лучшему, – вступил Картер. – Пауза поможет разрядить обстановку, всем нам надо остыть.
– Никакого беспокойства, – ответил Джеймс Харрис. – Буду рад, что мне составят компанию. Подождите минутку.
Наступила тишина, потом что-то стукнуло о трубку, и Патриция услышала дыхание своего сына.
– Блю? С тобой все в порядке?
– Мам, – проговорил Блю. Она слышала, как он сглотнул. – Прости меня…
Слезы наполнили глаза Патриции. Ей так хотелось обнять его. Немедленно.
– Мы просто рады, что с тобой все хорошо.
– Мне стыдно, что я кричал на вас, и мне стыдно за то, что я сделал с Руфусом, – сказал Блю, глотая слезы и тяжело дыша. – И, папа, если ты хочешь, чтобы я прошел тот тест, то Джеймс говорит, мне следует это сделать.
– Я хочу только самого лучшего для тебя. И я, и мама, мы оба хотим тебе только добра.
– Я люблю вас, – быстро проговорил Блю.
– Слушайся дядю Джеймса, сынок, – сказал Картер.
Трубку вновь взял Джеймс Харрис:
– Я не хотел бы делать ничего, что не устраивало бы вас на все сто процентов. Вы оба уверены, что все хорошо?
– Конечно, – ответил Картер. – Мы тебе очень благодарны.
Патриция набрала воздуха, собираясь сказать что-то другое, но остановила себя.
– Да. Все хорошо. Спасибо.
Так было лучше для ее семьи. И вообще, Джеймс Харрис сделал уже столько хорошего. Вот сейчас именно разговор с ним помог ее сыну опомниться и от неистового гнева перейти к словам «Я люблю вас». Ей нужно прекратить жить тем, что было много лет назад и что она, возможно, только думала, что помнит.
«Не так уж это и много, – сказала она себе, – не обращать внимания на какую-то сумасшедшую, ужасную идею, в которую ты однажды безоговорочно поверила, в обмен на все это: новый причал у домика на пляже, машину, поездку в Лондон, новое ухо, колледж для детей, степ-аэробику для Кори, друга для Блю и очень много всего другого. В конце концов, это не такая уж плохая сделка».

Глава 26

Утром Картер поехал за Блю в дом Джеймса Харриса.
– Все будет хорошо, Патти, – сказал муж.
Она не спорила. Вместо этого приготовила сладкие тосты, запретила Кори надевать в школу колье и выслушала монолог дочери на тему, что та не хочет выглядеть как монашка. Потом она ушла, и Патриция осталась в доме одна.
Стояла осень, но ласковое солнце прогрело комнаты, и Патрицию разморило. Пёстрик устроился на солнечном пятне на полу столовой и закрыл глаза, ребра его равномерно поднимались и опускались.
У Патриции было так много планов: закончить с кухонными шкафчиками, собрать все газеты и журналы на веранде, сделать что-то с аквариумом для соленой воды в прачечной, пропылесосить гаражную комнату, разобрать шкаф в гостиной, поменять простыни – она не знала, с чего начать. Она пила пятую чашку кофе, тишина в доме давила, солнце все пригревало и пригревало, воздух окутывал все плотнее и плотнее, увлекая в сон.
Зазвонил телефон.
– Резиденция Кэмпбеллов.
– Блю благополучно добрался до школы? – спросил Джеймс Харрис.
Крупная капля пота выступила на верхней губе Патриции, она почувствовала себя глупо, не зная, что ответить, и сделала глубокий вдох. Картер доверял Харрису. Блю доверял Харрису. На протяжении трех лет она держала соседа на расстоянии, но к чему это привело? Он был важной частью жизни ее сына. Был важной частью жизни ее семьи. Следовало перестать отталкивать этого человека.
– Да. – Она постаралась улыбнуться, чтобы он почувствовал эту улыбку в ее голосе. – Спасибо, что приютил его прошлой ночью.
– Когда он пришел, он был очень расстроен. И я совсем не понимаю, почему он пришел именно ко мне.
– Я рада, что он считает твой дом местом, куда можно прийти, – заставила себя сказать Патриция. – Хорошо, что он пришел к тебе, а не болтался по улицам. В Олд-Вилладж уже не так безопасно, как было прежде.
В голосе Джеймса Харриса слышалась некая расслабленность, которая присуща людям, располагающим временем, чтобы поболтать.
– Он сказал, что боялся, что вы пойдете к соседям и вызовете полицию, поэтому какое-то время прятался в кустах за Альгамброй. Я не знал, ел ли он, поэтому разогрел парочку французских пицц на хлебе. Надеюсь, это нормально?
– Замечательно. Спасибо.
– У вас что-то произошло?
Солнце, заглядывающее в окно кухни, слепило глаза Патриции, и она посмотрела в сумрачную темноту нижнего холла.
– Он просто превращается в подростка.
– Патриция. – В голосе Джеймса Харриса послышались серьезные нотки. – Знаю, что, когда я приехал, у тебя сложилось плохое впечатление обо мне, но, что бы ты ни думала, прошу верить, что я искренне забочусь о твоих детях. Они прекрасные. Картер очень много работает, и меня беспокоит, что тебе приходится делать все самой.
– Частная практика отнимает у него много времени.
– Я говорил ему, что всех денег не заработать. Какой смысл в работе, если ты не видишь, как растут твои дети?
Она почувствовала себя неуютно, обсуждая Картера у него за спиной, но ощутила и некоторое облегчение.
– Он слишком строг к себе, – попыталась Патриция оправдать мужа.
– Это ты слишком строга к себе, – возразил Джеймс Харрис. – Растить двух подростков практически в одиночку – это уже слишком.
– Тяжелее всего с Блю, – поделилась Патриция. – Ему трудно учиться в школе. Картер считает, у него синдром дефицита внимания.
– Он достаточно внимателен, когда речь заходит о Второй мировой войне.
Патриция расслабилась от легкости, с которой можно обсуждать Блю с кем-то, кто его понимает.
– Он покрасил собаку краской из баллончика.
– Что? – со смехом переспросил Джеймс Харрис.
Через секунду Патриция тоже рассмеялась.
– Бедный пес, – сказала она, почувствовав вину за свой смех. – Его зовут Руфус, и он – неофициальный талисман школы. Блю и младший Пейли выкрасили его в серебристый цвет, теперь оба до конца года должны ездить в школу по субботам.
Она ощутила некий абсурд своих слов. Возможно, уже на следующий год Кэмпбеллы будут вспоминать эту историю как семейный анекдот.
– С собакой все будет хорошо?
– Говорят, да, – ответила Патриция. – Но я не представляю, как отчистить собаку от краски из баллончика.
– Знаешь, я только что приобрел новое устройство для смены компакт-дисков. Попрошу Блю помочь мне его подключить. Если он придет, спрошу, что произошло в школе, а потом перескажу тебе.
– Да? – удивилась Патриция. – Я бы была тебе очень благодарна.
– Приятно вот так запросто поговорить. Не хотела бы зайти на чашечку кофе? Нам с тобой надо наверстать упущенное.
Она уже была готова сказать «да», теперь ее первым побуждением в любой ситуации было быть покладистой, но внезапно ощутила дуновение чистоты и прохлады, чего-то медицинского, и оно перенесло ее из теплой солнечной кухни на четыре года назад, когда дверь гаражной комнаты была открыта и оттуда пахло прокладками для недержания мочи, которые покупали для Мисс Мэри. На какое-то мгновение Патриция почувствовала себя той женщиной из прошлого, женщиной, которой не приходилось постоянно за все извиняться, и она сказала:
– Нет, спасибо. Мне надо закончить с уборкой кухонных шкафов.
– Тогда в другой день, – сказал он, и ей стало интересно, услышал ли он перемену в ее голосе.
Разговор закончился, и она посмотрела на запертую дверь комнаты-из-гаража. И появился новый запах: шампунь для ковров, который использовали в комнате Мисс Мэри, смешивался с хвойным запахом аэрозоля, который распыляла миссис Грин, когда со свекровью случался конфуз. Патриции казалось, что вот сейчас дверь распахнется и на ступенях появится сиделка в белых брюках и блузке со скомканными простынями в руках.
Патриция через силу встала и подошла к двери: с каждым шагом запах прошлого становился сильнее. Она сняла с крючка на стене ключ и наблюдала, как ее кисть плывет по воздуху на конце руки и вставляет его в замочную скважину. Замок щелкнул, дверь широко распахнулась, и прошлое отступило – комната-из-гаража была пуста и прохладна, в воздухе парили пылинки.
Патриция снова заперла комнату, вернула ключ на крючок и решила сначала собрать журналы на веранде, а потом закончить с полками на кухне. Она прошла через столовую, где Пёстрик наслаждался солнечными ваннами: при ее приближении он лишь чуть приподнял одно ухо. На веранде солнце слепило глаза, играя на глянцевых обложках. Она подняла черновики, оставленные Картером на оттоманке, и пошла обратно через столовую на кухню. Когда она вошла туда, из-за дверей столовой донеслось: «Патриция…»
Она обернулась. Никого не было. И вдруг в щели вдоль дверных петель показался голубой глаз, обрамленный седыми волосами, а в следующую секунду там была лишь желтая стена.
Мгновение Патриция стояла, мурашки бегали по коже, плечи дрожали. Одна щека начала подергиваться. Там ничего не было. Вероятно, у нее какая-то обонятельная галлюцинация, которая заставила поверить, что она слышала голос покойной Мисс Мэри. Вот и всё.
Пёстрик сел, сфокусировав взгляд на открытых дверях столовой. Патриция сложила бумагу в мусор и заставила себя вернуться через столовую на веранду.
Она подобрала несколько номеров «Рэдбука», «Дамского домашнего журнала» и «Тайм» и, немного поколебавшись, отправилась в обратный путь через столовую, и снова за ее спиной голос Мисс Мэри прошептал: «Патриция…»
Дыхание прервалось, побелевшие пальцы вцепились в стопку журналов, Патрицию парализовало. Затылком она ощущала пристальный взгляд Мисс Мэри. Чувствовала, что та стоит за дверью и сумасшедшим взглядом смотрит через щель, а затем хлынул поток шепота:
– …он охотится за детьми, он забрал ребенка, он забрал твоего ребенка, он пришел за моими внуками, ночной бродяга, Хойт Пикенс кормится младенцами, сладкими толстыми младенцами с пухленькими маленькими ножками, он впивается как клещ, он присасывается и высасывает досуха, Патриция. Он пришел за моими внуками. Очнись, Патриция… Человек, что бродит по ночам, в твоем доме, он охотится на твоего ребенка. Очнись, Патриция. Патриция, очнись. Очнись… Очнись…
Мертвые слова, безумная река слогов, с шипением срывающихся с холодных губ.
– Мисс Мэри? – испуганно выдавила из себя Патриция, но ее язык онемел, и имя было едва слышно.
– …он сын дьявола, ночной бродяга, и ребенок моего ребенка уже у него в руках… Очнись, очнись, очнись… иди к Урсуле, у нее фотография… она в ее доме… Иди к Урсуле…
– Я не могу, – сказала Патриция, и в этот раз ее голос был достаточно сильным, чтобы отразиться от стен комнаты.
Шепот прекратился. Патриция обернулась – в просвете у косяка было пусто. Она подпрыгнула, услышав постукивание, но это стучали когти Пёстрика, который поднялся и выбежал из комнаты.
Патриция не верила в привидения. Она всегда считала, что магия Мисс Мэри, которую та демонстрировала за кухонным столом, может быть интересна скорее кому-нибудь с факультета фольклора провинциального колледжа. Когда женщины, с кем свекровь была знакома, рассказывали, что она приходит к ним во сне и сообщает, где найти потерянное обручальное кольцо или что кузен Эдди внезапно скончался, Патриция раздражалась. Это было не по-настоящему.
Но сейчас было по-настоящему. Это было намного реальнее всего, что происходило в последние три года. Мисс Мэри была здесь, она стояла за дверью столовой, смотрела сквозь щель и предупреждала, что Джеймс Харрис охотится за ее внуками, что Джеймс Харрис жаждет получить Блю. Призраки не были настоящими. А то, что случилось сейчас, – было.
Минуту Патриция беспокоилась, что опять запуталась. Ее суждения были как тонкий лед, и она не решалась доверять им. Но это было правдой. И все же не мешало бы в этом убедиться. Она ведь просто-напросто обыкновенная домохозяйка. Что она могла сделать?
– …очнись, Патриция…
– Как?
– …очнись, Патриция…
– Но как?
– …иди к Урсуле…
– Кто это?
– …Урсула Грин…

Глава 27

Патриция не знала, что ее ладони могут так сильно потеть: они оставляли мокрые отпечатки на руле, пока она ехала по Райфл-Рэндж-роуд по направлению к Сикс-Майл. Она посылала миссис Грин рождественские открытки, и телефоны продолжали исправно работать, но, может, бывшая сиделка не хотела ее видеть, а может, просто уважала ее личное пространство. Патриция ведь не сделала ничего плохого. Так случается, что люди просто не разговаривают друг с другом какое-то время. Пытаясь хоть немного высушить руки, Патриция вытирала их одну за другой о брюки.
Миссис Грин, вполне вероятно, даже нет дома, ведь сейчас середина дня. Она, должно быть, на работе. «Если ее машины нет на подъездной дорожке, я просто развернусь и уеду», – решила Патриция и почувствовала огромное облегчение.
На Райфл-Рэндж-роуд произошли заметные изменения. Деревья вдоль обочины дороги были значительно прорежены и подстрижены. Сияющий черным асфальтом новый поворот огибал бело-зеленый фанерный знак с изображением плантаторского дома в стиле модерн и надписью: «Грейшиос-Кей. Срок сдачи: 1999 год. Недвижимость Пейли». Позади него за немногими оставшимися деревьями можно было разглядеть ряд желтых скелетов домов строящегося поселка.
Патриция свернула на шоссе и начала петлять по нему в сторону Сикс-Майл. Большинство домов вокруг были пусты, на некоторых отсутствовали двери. То здесь, то там можно было увидеть табличку «Продается», прибитую на переднем дворе. Нигде не было видно играющих детей.
Она отыскала Гриль-Флейм-роуд и медленно покатила по ней, пока не въехала в Сикс-Майл. Здесь уцелело немногое. С дальней стороны церкви «Гора Сион, А. М. Е.» был установлен забор из сетки-рабицы, а позади него простиралась огромная грязная равнина, полная ярко-желтого землеройного оборудования и строительного мусора. Баскетбольная площадка была распахана, окружающий лес истончился до нескольких случайно оставшихся в живых деревьев, пропали и все трейлеры, включая тот, где когда-то жила Ванда Тейлор. Да и с этой стороны церкви осталось всего семь домов.
«Тойота» миссис Грин стояла на подъездной дорожке.
Патриция припарковалась, открыла дверцу, и тут же ее оглушил пронзительный визг бензопил, рокот грузовиков, грохот кирпичей и бульдозеров. Шум и хаос, царившие на строительной площадке, ошеломили Патрицию и лишили способности думать. Наконец она собралась с силами, поднялась на крыльцо и позвонила в дверь белого домика.
Ничего не произошло, и она решила, что миссис Грин просто не смогла услышать звонок из-за этого шума, поэтому постучала в окно. Похоже, в доме никого не было. Возможно, автомобиль миссис Грин сломался и ее кто-то подвез на работу. Патриция с облегчением выдохнула, развернулась и пошла обратно к «вольво».
Шум от стройки был таким сильным, что на первый раз она не поняла, но во второй совершенно четко прозвучало:
– Миссис Кэмпбелл.
Она обернулась и увидела миссис Грин, стоящую в дверях дома, с волосами, собранными в пучок, в большого размера розовой футболке и комбинезоне. Желудок Патриции сжался и жалобно заурчал.
– Я подумала… – начала Патриция, но тут же поняла, что ее слова перекрывает шум стройки. Она подошла ближе и рассмотрела серый оттенок кожи сиделки, слипшиеся от сна глаза и перхоть в волосах. – Я подумала, никого нет дома, – попыталась она перекричать грохот.
– Я прилегла поспать, – крикнула в ответ миссис Грин.
– О, это хорошо, – в свою очередь прокричала Патриция.
– По утрам я занимаюсь уборкой, а ночью разбираю товары в «Уолмарте», – прокричала миссис Грин. – Оттуда сразу и еду на работу.
– Что вы сказали? – не поняла Патриция.
Миссис Грин огляделась по сторонам, посмотрела на свой дом, потом на Патрицию и резко кивнула:
– Входите.
Она плотно закрыла дверь, но это лишь наполовину уменьшило грохот строительства, Патриция все еще ясно слышала вдохновенное завывание пилы, вгрызающейся в древесину. В доме ничего не изменилось, за исключением того, что рождественские огни больше не горели. Он выглядел пустынным и навевал сон.
– Как дети? – спросила миссис Грин.
– Уже подростки. Вы знаете, что это. Как ваши?
– Джесси и Аарон все еще живут у моей сестры в Ирмо.
– Ах, – вздохнула Патриция. – Но вы достаточно часто навещаете их?
– Я их мать, а Ирмо находится в двух часах езды. Не может быть достаточно.
Патриция вздрогнула от мощного грохота снаружи.
– Вы не думали переехать? – спросила она.
– Большинство уже переехали, – ответила миссис Грин. – Но я не могу оставить свою церковь.
Снаружи раздались бибикающие звуки грузовика, сдающего назад.
– Вы берете еще работу по уборке в домах? Я бы не отказалась от помощи.
– Сейчас я работаю на службу по уборке помещений, – ответила миссис Грин.
– Так это хорошо, – обрадовалась Патриция.
Миссис Грин пожала плечами.
– Мне предоставляют работу в больших домах. И платят хорошие деньги. Но раньше я, бывало, могла подолгу болтать с теми, на кого работала. Контора не одобряет разговоры с владельцами. Если возникает вопрос, нужно позвонить по сотовому, который нам выдают, менеджеру, а он уже звонит хозяевам дома. Но платят вовремя и уплату налогов берут на себя.
Патриция сделала глубокий вдох.
– Не возражаете, если я сяду?
Что-то промелькнуло в лице миссис Грин. «Отвращение», – решила Патриция. Но хозяйка указала в сторону дивана, не в силах отринуть бремя гостеприимства. Патриция села, а миссис Грин опустилась в кресло. Подлокотники его были изношены заметно сильнее, чем когда Патриция была здесь в последний раз.
– Хотела раньше навестить вас. Но всегда что-то отвлекало.
– Угу, – пробормотала миссис Грин.
– Вы вспоминаете Мисс Мэри? – спросила Патриция. Она заметила, как миссис Грин переложила руки. Тыльную сторону ладоней покрывали мелкие блестящие шрамы. – Я всегда буду благодарна, что вы не оставили ее в ту ночь.
– Что вы хотите, миссис Кэмпбелл? Я устала.
– Простите, – поспешно проговорила Патриция, решив уйти. Она уже положила руки на край дивана, чтобы подняться. – Простите, что побеспокоила вас, тем более во время вашего отдыха после работы. И простите, что раньше не навещала вас, было очень много дел. Простите, я просто хотела поздороваться. И я видела Мисс Мэри.
От стекол окна отразился отдаленный грохот досок, падающих на землю. Женщины не шевелились.
– Миссис Кэмпбелл… – начала миссис Грин, но Патриция тут же прервала ее:
– Она сказала, что у вас есть фотография. Она сказала, что это было давно и она у вас. Поэтому я приехала. Она сказала, что это касается детей. Я бы никогда не побеспокоила вас, будь это что-то другое. Но дети…
Миссис Грин нахмурилась. Патриция чувствовала себя дурой.
– Я хочу, – медленно проговорила миссис Грин, – чтобы вы сели в свою машину и ехали домой.
– Простите? – не поняла Патриция.
– Я сказала, чтобы вы уезжали домой. Я не хочу видеть вас. Вы бросили меня и моих сыновей на произвол судьбы, потому что так велел ваш муж.
– Это… – Патриция не знала, как отреагировать на несправедливость подобного обвинения. – Всё не так…
– Вот уже три года, как я не живу со своими детьми, – продолжила миссис Грин. – Джесси возвращается после игры в футбол с разбитыми коленками и травмами, а рядом с ним нет матери, которая могла бы его утешить. У Аарона было выступление. Он играл на трубе, но его мать не могла прийти на концерт. На нас, живущих здесь, всем наплевать. Вы вспоминаете о нас только тогда, когда вам нужно убраться в доме.
– Вы не понимаете, – залепетала Патриция. – Ведь они наши мужья. Наши семьи. Я могла потерять все. У меня не было выбора.
– У вас гораздо больший выбор, чем у нас, – отрезала миссис Грин.
– Я попала в больницу…
– Вы сами виноваты.
Патриция издала странный звук – нечто среднее между смешком и всхлипом – и прижала ладонь ко рту. Она подвергла риску всю свою размеренную жизнь, весь комфорт и уют, которые бережно восстанавливала в течение трех лет, и все ради того, чтобы встретить здесь человека, не испытывающего к ней ничего, кроме ненависти.
– Простите, что я приехала, – сказала она, поднимаясь с дивана, слезы застилали глаза. Она схватила свою сумочку и в растерянности остановилась, не зная, куда идти, так как вытянутые ноги миссис Грин загораживали ей путь к двери. – Я пришла только потому, что Мисс Мэри стояла за дверью столовой и велела ехать к вам, теперь я понимаю, как глупо все это звучит, и сожалею. Простите меня. Пожалуйста. Я знаю, что вы ненавидите меня, но, пожалуйста, никому не говорите, что я была здесь. Я не вынесу, если кто-нибудь узнает, что я была здесь и что я вам наговорила. Не знаю, о чем я думала…
Миссис Грин встала, повернулась спиной к Патриции и вышла из комнаты. Патриция поверить не могла, что ненависть так сильна, что бывшая сиделка даже не проводит ее до дверей. Конечно, члены книжного клуба бросили ее на произвол судьбы. Спотыкаясь Патриция направилась к двери, врезавшись бедром в кресло миссис Грин, и тут услышала позади себя ее голос:
– Я ее не крала. – Патриция обернулась и увидела, что миссис Грин протягивает ей белый глянцевый прямоугольник. – Однажды я просто нашла это на своем кофейном столике. Может быть, я принесла ее домой в тот день, когда умерла Мисс Мэри, и совсем забыла об этом, но стоило мне взглянуть на снимок, как волосы у меня встали дыбом. Я чувствовала, как кто-то пристально смотрит мне в спину. Я обернулась и на какое-то мгновение увидела старую леди. Она стояла вон там, сразу за дверью.
В сумеречной темноте комнаты их глаза встретились, шум строительства словно отошел на второй план, и Патриции показалось, что она только что сняла с себя темные очки, в которых ходила долгое время. Она взяла фотографию. Та была очень старой, напечатанной на дешевой бумаге, и уголки снимка уже начали желтеть и загибаться. На снимке было два человека. Один выглядел как мужская версия Мисс Мэри, только моложе. Он был в комбинезоне и держал руки в карманах. На нем была шляпа. Рядом стоял Джеймс Харрис.
Это не был кто-то похожий на него, предок или родственник. И даже если набриолиненные волосы человека на снимке разделял на две стороны острый как бритва пробор, это все равно был Джеймс Харрис – в белом костюме-тройке и широком галстуке.
– Переверните, – предложила миссис Грин.
Дрожащими пальцами Патриция перевернула снимок. На обратной стороне авторучкой было написано: «Глициния-лейн, 162. Лето 1928 года».
– Шестьдесят лет, – прошептала Патриция.
Джеймс Харрис нисколько не изменился.
– Я не знала, почему Мисс Мэри дала мне эту фотографию. Я не знаю, почему она не отдала ее прямо вам. Но старая леди хотела, чтобы вы приехали сюда, значит, это зачем-то нужно. Если она все еще заботится о вас, то я, наверное, тоже смогу примириться с вами.
Патриция испугалась: Мисс Мэри приходила к ним обеим. Джеймс Харрис совсем не состарился. Оба этих факта никак не могли быть правдой, но были, и это пугало. А ведь вампиры не стареют. Она затрясла головой. Нельзя снова поддаться этим мыслям. Эти мысли могли погубить все. Она хотела жить в том мире, где жили Китти, и Слик, и Картер, и Сейди Фанч, а вовсе не в этом, одна, с миссис Грин. Патриция снова посмотрела на снимок, невозможно было перестать смотреть на него, и спросила:
– Что нам теперь делать?
Миссис Грин подошла к книжной полке и достала большую зеленую папку. Она была использована не раз, на ней снова и снова стирали и замазывали надписи. Хозяйка села в кресло, открыла папку и положила на кофейный столик. Патриция опустилась обратно на диван.
– Я хочу, чтобы мои дети вернулись домой, – сказала миссис Грин, показывая Патриции содержимое папки. – Но только взгляните, что он творит.
Патриция листала одну газетную вырезку за другой и холодела.
– И все это он? – спросила она.
– Кто же еще? Наша служба убирается в его доме два раза в месяц. Одна из девушек, что регулярно работала у него, пропала, и я вызвалась заменить ее на этой неделе.
Сердце Патриции замерло.
– Зачем?
– Миссис Кавана дала мне коробку с теми книгами об убийствах, что вы читали. Сказала, что больше не хочет держать их в доме. Кем бы ни был мистер Харрис, а он нечто абсолютно неестественное, но, думаю, у него есть что-то общее со злодеями из ваших историй. Они хранят сувениры. После убийства они всегда берут какую-то мелочь на память. Я всего несколько раз встречала этого человека, но могу с уверенностью сказать, что он весьма самоуверенный тип. Могу поспорить, что где-то в доме он хранит что-то от каждой из своих жертв, чтобы время от времени перебирать это и чувствовать, какой он всесильный.
– А если мы ошибаемся? Я думала, что видела, как он делает что-то с Дестини Тейлор, но ведь было очень темно. Что, если я ошибаюсь? Что, если у ее матери действительно был парень, а она врала, что нет? Мы обе думаем, что видели Мисс Мэри, мы обе верим в то, что это снимок Джеймса Харриса, а что, если это кто-то просто очень на него похожий?
Миссис Грин двумя пальцами развернула к себе фотографию и снова посмотрела на нее.
– Негодяй скажет, что собирается измениться. Он скажет то, что вы хотите услышать, но только дурак не верит своим глазам. На этом фото он. Вот что Мисс Мэри шептала нам. Кто угодно может говорить мне что угодно, но я знаю то, что знаю.
– А что, если у него нет никаких трофеев? – спросила Патриция. Ей очень хотелось замедлить стремительно развивающиеся события.
– Тогда я ничего там не найду.
– Вас могут арестовать.
– Вдвоем мы обыщем все гораздо быстрее, – предложила миссис Грин.
– Но это незаконно, – попыталась возразить Патриция.
– Однажды вы уже отвернулись от меня. – Глаза миссис Грин яростно сверкнули. Патриции захотелось спрятаться, но она не могла двинуться. – Вы отвернулись от меня, и теперь он пришел за вашими детьми. У вас нет времени. Некогда искать оправдания.
– Простите меня.
– Мне не нужны ваши извинения. Мне нужно знать, идете ли вы со мной в его дом, чтобы помочь мне его обыскать?
Патриция не могла сказать «да». Она никогда в жизни не нарушала закон. Каждая клеточка ее тела сопротивлялась этому. Это противоречило всему, чем она жила на протяжении сорока лет. Если ее поймают, она никогда не сможет посмотреть Картеру в глаза, она потеряет Блю и Кори. Как она сможет воспитывать детей и говорить им, что нужно подчиняться закону, если сама нарушит его?
– Когда? – спросила она.
– В предстоящие выходные он уезжает в Тампу. Я должна знать, серьезно вы или нет.
– Простите, – произнесла Патриция.
Лицо миссис Грин потемнело.
– Мне нужно поспать, – сказала она, вставая.
– Нет, подождите, я пойду.
– У меня нет времени играть в ваши игры.
– Я пойду с вами, – повторила Патриция.
Миссис Грин проводила ее. У двери Патриция остановилась:
– Как мы можем видеть Мисс Мэри?
– Она горит в аду. Я спросила священника, и он ответил, что именно оттуда приходят призраки. Они горят в аду и не могут войти в прохладные и целебные воды реки Иордан, пока полностью не оставят этот мир. Мисс Мэри подвергает себя адским мукам, потому что хочет предупредить вас. Она в огне, потому что любит внуков.
Кровь Патриции застыла в жилах.
– Я думаю… – начала она. Она попыталась еще раз, самый последний, предпринять попытку остановить все эти разговоры о призраках, о нестареющих людях, стереть из своей памяти видение Джеймса Харриса и Дестини Тейлор в задней части фургона и ту жуткую штуку, что выглядывала из его рта, когда он наклонялся над телом девочки. – Может быть, мы всё чересчур усложняем. Может быть, если мы придем к нему и попросим остановиться… скажем, что мы всё знаем…
– Вот три ненасытимых, – сказала миссис Грин, и Патриция узнала цитату, хотя и не помнила, откуда она. – И четыре, которые не скажут: «Довольно!» Он пожирает все, что найдет на земле, и все продолжает жрать. У ненасытимости две дочери: «Давай, давай!»
У Патриции возникла идея:
– Если вдвоем мы справимся быстро, то втроем – еще быстрее.

Глава 28

– Патриция! – воскликнула Слик. – Слава богу!
– Прости, что я без звонка… – начала было Патриция.
– Здесь всегда рады видеть тебя! – Слик втянула ее с порога в дом. – Я все мозги сломала, раздумывая о вечеринке к Хеллоуину, может, благодаря тебе что-то сдвинется с мертвой точки. У тебя это всегда так хорошо получается!
– Ты устраиваешь вечеринку на Хеллоуин? – спросила Патриция, проходя следом за Слик на кухню.
Она крепко прижимала к телу сумочку, чувствуя, как папка и фотография прожигают ее холщовые бока.
– Я против Хеллоуина во всех его проявлениях. Это сатанизм. – Слик открыла дверцу своего безупречно чистого холодильника стального цвета, доставая сливки. – И в этом году накануне Дня Всех Святых у меня будет вечеринка Реформации. Знаю, всё в последнюю минуту, но славить Господа никогда не поздно.
Она налила кофе, добавила туда сливки и пододвинула Патриции черную с золотом кружку Университета Боба Джонса.
– Какая вечеринка? – попыталась спросить Патриция, но Слик уже унеслась через распашную дверь в пристройку.
Патриция последовала за ней с сумочкой в одной руке и кофе – в другой. Хозяйка заняла один из диванов в той части помещения, которую она называла «зона для бесед», Патриция села напротив и поискала глазами, куда пристроить кружку. Кофейный столик между женщинами был завален ксерокопиями, вырезками из журналов, скоросшивателями и карандашами. На столике сбоку от дивана Патриции красовалась коллекция табакерок, пара мраморных яиц и чаша с ароматической смесью. К сухим лепесткам цветов, листьям и кусочкам древесной коры Слик добавила в чашу несколько шаров и колышков для гольфа, чтобы отдать должное спортивным пристрастиям Лиланда. Патриция решила просто держать кружку на коленях.
– Пряник вернее кнута, – говорила Слик. – Я закачу в воскресенье вечеринку, которая заставит всех забыть о Хеллоуине: вечеринку Реформации. Завтра я представлю свой проект в церкви Святого Иосифа. Смотри, сначала мы поведем детей в общинный зал при церкви – Блю и Кори, конечно, приглашены, – там мы наверняка организуем что-нибудь интересное для подростков. Они больше других находятся в зоне риска, но вместо костюмов разных монстров они нарядятся героями Реформации.
– Какие костюмы? – не поняла Патриция.
– Ну, знаешь, Мартина Лютера, Жана Кальвина… У нас будут средневековые хороводы и немецкая еда. Думаю, будет забавно, если и еда будет тематической. Что ты на это скажешь? Это торт «Вормсский собор».
Слик протянула Патриции фотографию, вырезанную из журнала.
– Вормсский? – не поняла Патриция. – Червивый, что ли?
Слик укоризненно посмотрела на нее.
– Вормсский собор. Там Священная Римская империя объявила Мартина Лютера еретиком за его девяносто пять тезисов против продажи индульгенций, которыми он буквально пригвоздил церковь к позорному столбу.
– О, – только и сказала Патриция.
– Представляешь, мы украсим торт мармеладными червячками, они будут символизировать город Вормс. Разве не весело? Все должно быть не только развлекательным, но и познавательным. – Она выхватила из руки Патриции вырезку и некоторое время внимательно изучала ее. – По-моему, это не святотатство. Может быть, не все знают, кто такой Жан Кальвин? А еще мы устроим нечто совершенно противоположное этим «сладость или гадость»…
– Слик, мне бы очень не хотелось менять тему, но дело в том, что мне нужна помощь.
– Что случилось? – спросила Слик, откладывая журнальную страничку и наклоняясь вперед. – Что-то с Блю?
– Ты веришь в сверхъестественное?
– Я христианка. Это не одно и то же.
– Но ты веришь, что в мире есть что-то сверх того, что мы можем увидеть?
Улыбка Слик стала немного натянутой.
– Я беспокоюсь, к чему это ты ведешь…
– Что ты думаешь о Джеймсе Харрисе?
– Ох-х, – разочарованно вздохнула Слик. – Мы, кажется, это уже проходили?
– Кое-что произошло.
– Давай не будем снова поднимать этот вопрос. Всё давно в прошлом.
– Мне бы тоже не хотелось об этом говорить, – призналась Патриция. – Но я кое-что видела, и мне нужно узнать твое мнение.
Она полезла в сумочку.
– Нет! – воскликнула Слик. Патриция замерла. – Подумай о том, что ты делаешь. В прошлый раз ты довела себя до нервного срыва. Ты нас всех так напугала!
– Помоги мне, Слик. Я честно не знаю, что мне думать. Только скажи, что я не в своем уме, и я больше никогда не буду об этом говорить. Обещаю.
– Что бы ни лежало в твоей сумке, пусть остается там, – упорствовала Слик. – Или дай мне, и я опущу это в шредер Лиланда. У вас с Картером так все хорошо. Все так счастливы. Прошло уже три года. Если бы что-то плохое должно было случиться, оно бы уже случилось.
Патрицию охватило ощущение обреченности. Слик права. Прошедшие три года были движением вперед. Но если показать подруге фотографию, то всё окажется там, где началось. Годы жизни превратятся в ничто, окажутся бегом по кругу. Эта мысль утомляла так сильно, что захотелось немедленно лечь и вздремнуть.
– Не делай этого, Патриция, – мягко произнесла Слик. – Останься здесь, со мной, в реальности. Сейчас все гораздо лучше, чем было. Мы все счастливы. Все в порядке. Дети в безопасности.
Внутри сумочки пальцы Патриции поглаживали мягкий от частого использования корешок папки миссис Грин.
– Я пыталась. Все эти годы я пыталась, Слик. Но дети не  в безопасности.
Она вытащила руку с папкой из сумки.
– Не надо, – простонала Слик.
– Поздно. Мы и так потеряли уйму времени. Просто возьми это, посмотри, а потом скажи, что у меня не все дома.
Она положила папку на кучу вырезок, а сверху положила фотокарточку. Слик подняла ее, и Патриция увидела, как пальцы подруги напряглись, а лицо слегка вытянулось. Затем она перевернула снимок лицевой стороной вниз и отложила в сторону.
– Это, должно быть, его брат или кузен.
– Ты знаешь, что это он. Посмотри на обороте: двадцать восьмой год, а он нисколько не изменился.
Слик судорожно вдохнула, затем выдохнула.
– Совпадение.
– Эта фотография была у Мисс Мэри. Второй мужчина – ее отец. Джеймс Харрис побывал в Кершо, когда она была маленькой девочкой. Он называл себя Хойт Пикенс и вовлек их в махинации, из-за которых весь город сначала обогатился, а затем обанкротился. И еще он воровал детей. Когда горожане заподозрили его, он обвинил во всем чернокожего, и они убили его, а Хойт Пикенс скрылся. Думаю, из-за солидной разницы во времени и из-за того, что Кершо находится далеко отсюда, на севере штата, Джеймс Харрис даже предположить не мог, что кто-то его узнает.
– Нет, Патриция. – Слик поджимала губы и отрицательно качала головой. – Не делай этого.
– Вот что собрала миссис Грин, – сказала Патриция, открывая зеленую папку.
– Миссис Грин тверда в вере. Но она не так образованна, как ты или я. Она воспитывалась совсем в других условиях. У нее другая культура.
Патриция достала четыре отпечатанных письма от мэрии Маунт-Плезант.
– На парковке магазина «Кеймарт» еще в 1993 году нашли машину Франсин. Помнишь Франсин, Слик? Она убиралась у Джеймса Харриса, когда он только появился тут. Я видела, как она приехала к нему, и, насколько мне известно, больше никто ее никогда не видел. Спустя несколько дней на стоянке нашли ее брошенную машину. Когда ее эвакуировали, отправили несколько писем с просьбой забрать ее, но они так и остались в почтовом ящике. Оттуда их и извлекла миссис Грин.
– Кража почты – федеральное преступление.
– Чтобы накормить кошку, пришлось вломиться в дом, – продолжала Патриция. – Сестра Франсин потребовала объявить ее мертвой и продала дом. Деньги положили в банк, они будут выплачены после пяти лет ее отсутствия.
– А может быть, ее машину просто угнали, – предположила Слик.
Патриция достала из папки пачку газетных вырезок и разложила их на столе, словно игральные карты, – точно так, как поступила раньше миссис Грин.
– Вот эти дети. Помнишь Орвилла Рида? Он и его кузен Шон умерли сразу после исчезновения Франсин. Шон был убит в лесу, а Орвилл покончил с собой, ступив на мостовую под колеса эвакуатора.
– Мы уже говорили об этом. Там была еще эта девочка…
– Дестини Тейлор, – подсказала Патриция.
– И фургон Джима, и все остальное. – Слик сочувственно посмотрела на нее. – Уход за Мисс Мэри стал для тебя слишком большим испытанием.
– Но это еще не конец, – как ни в чем не бывало продолжала Патриция. – После Дестини Тейлор был еще Чивас Форд, тоже из Сикс-Майл, он умер в мае девяносто четвертого, ему было девять лет.
– Бывает, что дети умирают. По разным причинам.
– Потом было это. – Патриция постучала по вырезке с полицейским отчетом. – Через год, в девяносто пятом. Маленькая девочка по имени Латаша Бёрнс из Норт-Чарлстона перерезала себе горло мясницким ножом. С чего бы девятилетнему ребенку делать такое, если бы не было чего-то ужасного, от чего она пыталась убежать?
– Я не хочу ничего слышать об этом. Ты считаешь, что в каждой ужасной смерти ребенка виноват Джим? Что это его занесло в Норт-Чарлстон? Почему он не поехал сразу в Саммервилл или Колумбию?
– После начала строительства «Грейшиос-Кей» люди стали уезжать из Сикс-Майл. Возможно, ему стало трудно находить детей, отсутствие которых в доме не было бы сразу обнаружено.
– Лиланд дал хорошую цену за те дома, – поспешно вставила Слик.
– Теперь в этом году, – продолжила Патриция. – Карлтон Бори из Ауэндо. Одиннадцать лет. Миссис Грин знакома с его тетей. Она рассказала, что мальчика нашли мертвым в лесу, он умер от холода. Как можно замерзнуть насмерть в середине апреля? И еще она сказала, что в течение нескольких месяцев он плохо чувствовал себя, как и другие дети.
– Все, что ты тут сказала, ничего не доказывает, – возразила Слик. – Ты ведешь себя глупо.
– По одному ребенку в год в течение трех лет, – сказала Патриция. – Я знаю, что они не наши дети, но они – дети. Нас не должна беспокоить их судьба, потому что они бедные и чернокожие? Мы бездействовали, и теперь он пришел за Блю. Когда он остановится? Может, следующим он захочет Тайгера? Или Мерита? Или кого-то из детей Мэриэллен?
– Вот так и начинается охота на ведьм. Люди начинают нервничать из-за всяких пустяков и не успевают оглянуться, как причиняют кому-то зло.
– Ты лицемерка? Ты устраиваешь какую-то вечеринку Реформации, чтобы защитить детей от Хеллоуина, но пошевелишь ты хоть пальцем, чтобы защитить их от настоящего монстра? Либо ты веришь в дьявола, либо нет.
Она ненавидела собственный издевательский тон, но чем больше она говорила, тем больше убеждала себя, что просто обязана задать эти вопросы. Чем больше Слик отрицала то, что было прямо перед ее глазами, тем больше напоминала Патриции, как сама она действовала тогда, три года назад.
– Монстр – слишком сильное слово для того, кто был так добр к нашим семьям, – сказала Слик.
Патриция перевернула фотографию Мисс Мэри.
– Как он умудряется не стареть, Слик? Объясни мне это, и я перестану задавать вопросы.
Слик пожевала губу.
– Что ты собираешься делать? – спросила она.
– В эти выходные наших мужей не будет дома. Джима тоже. Компания, на которую сейчас работает миссис Грин, делает уборку у него в доме в субботу. Этим будет заниматься миссис Грин. Она впустит меня, и, пока она будет убираться, я поищу какие-нибудь ответы.
– Нельзя вламываться в чужой дом, – в ужасе отшатнулась от нее Слик.
– Если мы ничего не найдем, тогда я остановлюсь, и все будет кончено. Помоги мне покончить с этим. Либо мы что-то найдем, либо нет – в любом случае все будет кончено.
Долгое время Слик прижимала кончики пальцев ко рту и напряженно разглядывала свои книжные полки, потом подняла фотографию и вновь рассмотрела ее. Наконец она вернула ее обратно на стол.
– Дай мне помолиться об этом. Я не скажу Лиланду, но пусть снимок и папка останутся у меня, и я помолюсь над ними.
– Спасибо, – сказала Патриция.
Ей никогда не приходило в голову не доверять Слик.

Глава 29

Слик позвонила в четверг в 10:25.
– Я приду. Но буду только смотреть. Я не открою ничего из того, что закрыто.
– Спасибо.
– Что-то мне не по себе.
– Мне тоже, – согласилась Патриция, повесила трубку и позвонила миссис Грин, чтобы сообщить хорошую новость.
– Это большая ошибка, – ответила миссис Грин.
– Втроем мы сделаем все гораздо быстрее, – возразила Патриция.
– Может быть. Но все, что я могу сказать вам, – это ошибка.
В пятницу в 7:30 Патриция поцеловала на прощание Картера – рейсом 1237 авиакомпании «Дельта» он улетал из аэропорта Чарлстона в Тампу с пересадкой в Атланте. В субботу в 9:30 она отвезла Блю на дополнительные занятия в школу, потом предложила Кори обсудить список колледжей, но к полудню, когда нужно было забирать Блю, Кори едва взглянула на буклеты.
Когда «вольво» Патриции в 12:05 въехал на стоянку Академии Албемарл, там стоял единственный автомобиль – белый «сааб». Она вышла из машины и постучала в его окно со стороны водителя.
– Здравствуйте, миссис Кэмпбелл, – сказала Грир Пейли, опуская стекло.
– С твоей мамой все в порядке?
– Ей нужно было что-то отнести в церковь. Она, кажется, собиралась встретиться с вами, да?
– Я помогаю ей с вечеринкой на День Реформации.
– Звучит прикольно.
В 12:40 Патриция и Блю вернулись домой. Кори оставила на кухне записку, что ушла на степ-аэробику, а потом в кино с Лори Гибсон. В 14:15 Патриция постучала в комнату Блю.
– Мне нужно ненадолго уйти, – крикнула она через дверь.
Сын не ответил. Она предположила, что он услышал.
Она не хотела, чтобы кто-нибудь увидел ее машину, да и день был чудесный, и она пошла пешком по Миддл-стрит. Машина миссис Грин была припаркована на подъездной дорожке рядом с бело-зеленым грузовиком клининговой компании. «Корсики» нигде не было видно.
Патриция ненавидела этот дом. Два года назад Джеймс Харрис снес коттедж миссис Сэвидж, разделил участок на две части, продал ближайшую к Хендерсонам дантисту откуда-то с севера и выстроил себе мак-особняк, простирающийся от края до края участка. Массивная южная глыба с цементными ананасами в конце подъездной дорожки стояла на высоких сваях с закрытым цокольным этажом для парковки. Это было бледное чудовище, выкрашенное в белый цвет, со множеством ржаво-красных жестяных крыш всевозможных форм, окруженное огромным крыльцом.
Она лишь однажды побывала внутри, прошлым летом, на вечеринке в честь новоселья, и там были только дорожки из сизаля и огромная высокая заводская мебель – все какое-то безликое, бесхарактерное, выдержанное в бежевых, кремовых, грязно-белых и сланцевых тонах. Это напоминало забальзамированный распухший труп ветхого южного пляжного домика, облагороженный косметическим ремонтом и установкой кондиционера.
Патриция свернула на Маккантс-драйв, потом повернула еще раз, прошла немного назад и остановилась на Питт-стрит точно за домом Джеймса Харриса. За деревьями, что стояли в начале узкой дренажной канавы, бегущей на другую сторону квартала, она видела знакомую красно-кирпичную крышу. Когда шел дождь, канава уводила воду от Питт-стрит к гавани, но дождя не было уже несколько недель, и канава представляла собой заболоченный ручеек с протоптанной по краю тропинкой, которой пользовались дети срезая путь.
Патриция сошла с потрескавшегося от прорастающих растений тротуара и направилась по тропинке к дому так быстро, как только могла, боясь почувствовать на себе чьи-то взгляды. На задний двор Джеймса Харриса ложилась густая тень от его дома, и здесь было прохладно как на дне озера. Трава не получала достаточно света, и жухлые былинки рассыпа́лись в прах под ногами.
Высматривая Слик, Патриция поднялась по ступенькам на заднее крыльцо, но той все еще не было. Хотелось поскорее уйти из зоны видимости. Она подошла к двери черного хода и постучала.
Было слышно, как внутри выключили пылесос, а минутой позже зашуршал дверной уплотнитель, и дверь открылась, явив на пороге миссис Грин в зеленой рубашке поло.
– Здравствуйте, миссис Грин, – громко поздоровалась Патриция. – Я пришла посмотреть, не найду ли я свои ключи, которые оставила здесь.
– Мистера Харриса нет дома, – так же громко ответила миссис Грин, что говорило о том, что ее напарница где-то поблизости. – Может быть, зайдете позже?
– Но мне так нужны мои ключи.
– Хорошо, уверена, он не будет возражать, если вы зайдете и поищете их.
Она посторонилась, и Патриция вошла в дом. Посередине кухни стоял большой стол-остров, половину которого занимало что-то вроде гриля из нержавеющей стали. Вдоль стен тянулись темно-коричневые шкафчики, а холодильник, посудомойка и раковина – все было из нержавейки. В помещении было холодно. Патриция пожалела, что не взяла с собой джемпер.
– Слик уже здесь? – тихо спросила Патриция.
– Нет еще. Но ждать нельзя.
На кухню из холла вошла женщина в такой же, как у миссис Грин, зеленой рубашке поло. На ее руках были желтые резиновые перчатки, а на поясе висела блестящая кожаная сумка.
– Лора, – обратилась к ней миссис Грин. – Это миссис Кэмпбелл, она живет на соседней улице. Она думает, что забыла здесь ключи, и хочет их поискать.
Патриция изобразила, как она надеялась, дружелюбную улыбку.
– Здравствуйте, Лора. Рада с вами познакомиться. Я вам совсем не помешаю.
Лора перевела взгляд своих больших карих глаз с Патриции на миссис Грин и обратно. Потом отстегнула от пояса мобильный телефон.
– В этом нет необходимости, – сказала миссис Грин. – Я знаю миссис Кэмпбелл. Одно время я убиралась у них.
– Это займет не больше минутки, – сказала Патриция, притворяясь, что осматривает гранитную столешницу. – Ключи, должно быть, где-то здесь…
Не сводя с миссис Грин своих огромных глаз, Лора открыла телефон и нажала на кнопку.
– Лора, нет! – слишком громко попросила Патриция.
Теперь большие глаза посмотрели на нее. И моргнули. Телефон все еще лежал открытым в желтой резиновой руке.
– Лора, – более спокойно проговорила Патриция. – Мне действительно нужно найти ключи. Они могут быть где угодно, и на это потребуется некоторое время. Из-за того, что я здесь, у вас не будет никаких неприятностей. Обещаю. И я заплачу вам за неудобства.
Она оставила сумочку дома, но миссис Грин предупредила взять на всякий случай с собой деньги. Патриция залезла в карман, достала четыре из пяти десятидолларовых купюр, что взяла с собой, положила их на стол-остров поближе к Лоре и отошла.
– Мистер Харрис не вернется до завтра, – напомнила миссис Грин.
Лора шагнула вперед и взяла купюры, которые немедленно скрылись в ее поясной сумке.
– Большое спасибо, Лора, – сказала Патриция.
Миссис Грин и Лора покинули кухню, пылесос с ревом возродился к жизни, и Патриция выглянула в окно в надежде увидеть идущую по тропинке подругу, но там никого не было. Патриция прошла через широкий холл и выглянула в окно у двери. Стекло было в ряби искусственного старения. На подъездной дорожке белого «сааба» она не увидела. Совсем непохоже на Слик – она никогда не опаздывала. Хотя, даже если у нее в последний момент сдали нервы, возможно, это не самое худшее – неизвестно, как бы отреагировала Лора на двух женщин, шарящих в доме.
Кроме того, осматриваться оказалось просто: ящики кухни пусты, в шкафчиках почти нет еды, даже коробки для всяких мелочей нет. На холодильнике не висело ни одного магнита с рекламой доставки пиццы или службы истребления насекомых. Ни тостера, ни блендера, ни вафельницы или электрогриля на гранитных столешницах. И так по всему дому. Женщина решила подняться на второй этаж. Если хозяин и хранил что-то личное, то оно, вероятнее, находилось там.
Она начала подниматься по застеленным дорожкой ступеням, дальше от шума пылесоса. В коридоре верхнего этажа, вдоль которого тянулся ряд закрытых дверей, она внезапно почувствовала, что вот-вот совершит какую-то ужасную ошибку. Ее не должно было быть здесь. Нужно развернуться и уйти. И о чем только она думала? Она вспомнила сказку о Синей Бороде: муж запретил молодой жене заглядывать в одну из комнат, она, конечно, не удержалась и нашла там трупы своих предшественниц. Мама объясняла Патриции мораль этой истории: ты должна доверять мужу и никогда не совать нос не в свое дело. Но не лучше ли узнать правду? Патриция направилась прямо к хозяйской спальне.
Там пахло пластиком и новым ковром, несмотря на то что ковер должно быть купили два года назад. Кровать аккуратно застелена, на каждом углу красовался столбик с резным ананасом. У окна стоял стол и кресло. На столе лежала записная книжка. Все страницы были пусты. Патриция заглянула в гардеробную. Вся одежда висела в защитных чехлах из химчистки, даже синие джинсы, и пахла чистящими средствами.
Ванная. Расчески, щетки, зубная паста и зубная нить, но никаких лекарств. Пластыри и бинты, но ничего, что говорило бы о личности жильца. Пахло герметиком и гипсокартоном. Раковина и душ – сухие и чистые. Патриция вернулась в коридор и попробовала ближайшую дверь.
Она переходила из комнаты в комнату, открывала пустые шкафы, заглядывала в пустые ящики. Все пахло свежей краской. Каждая комната отзывалась эхом на ее вторжение. Каждая кровать была аккуратно заправлена нетронутым бельем, на них лежали декоративные подушки. Дом выглядел заброшенным.
– Нашли что-нибудь?
Патриция подпрыгнула от неожиданности.
– О мой бог! – воскликнула она, хватаясь за сердце. – Вы напугали меня до полусмерти.
В дверях спальни, которую Патриция осматривала, стояла миссис Грин.
– Вы нашли что-нибудь? – повторила она.
– Все пусто, – ответила Патриция. – Слик так и не пришла, да?
– Нет. Лора обедает на кухне.
– Здесь ничего нет. Это бессмысленно.
– Во всем доме ничего нет? – не поверила миссис Грин. – Нигде? Вы уверены, что все хорошо осмотрели?
– Я посмотрела везде. И думаю, надо уходить, пока Лора не передумала.
– Я не верю.
Упрямство миссис Грин вызвало у Патриции вспышку раздражения:
– Если вам удастся найти то, что я пропустила, то, пожалуйста, не стесняйтесь! – Обе стояли, сердито сверкая глазами друг на друга. Разочарование усиливало раздражение. Зайти так далеко, и все: ничего нет. Дальше двигаться было некуда. – По крайней мере, мы попытались, – наконец проговорила она. – Если придет Слик, скажите ей, что я пришла в себя.
Она шагнула мимо миссис Грин по направлению к лестнице.
– А как насчет этого? – раздалось позади нее.
Патриция устало обернулась и увидела, что миссис Грин, запрокинув голову, смотрит наверх. Если говорить более конкретно, она смотрела на маленький черный крючок, торчащий из потолка. Приняв его за ориентир, Патриция смогла разглядеть прямоугольный контур дверцы, петли которой были покрашены в белый цвет. Миссис Грин принесла из кухни швабру и, воспользовавшись петелькой на ее конце, зацепила крючок. Женщины ухватились за швабру и потянули. Со скрипом пружин и потрескиванием краски прямоугольный контур стал расширяться и темнеть, чердачная дверца распахнулась, а прикрепленная к ней металлическая лестница раскрылась.
Сухой запах затхлости заполнил коридор.
– Я поднимусь, – сказала Патриция.
Она крепко ухватилась за перила, лестница тряслась и грохотала под ней. Патриция чувствовала себя страшно тяжелой, словно ноги вот-вот проломят ступени. Затем ее голова прошла сквозь отверстие в потолке и оказалась в темноте.
Через некоторое время глаза привыкли, и стало понятно, что какой-то свет проникает на чердак. Тот был очень большой – во всю длину дома, и на обоих концах находились жалюзийные решетки. Здесь было жарко и душно. Тот конец чердака, что выходил к улице, был пуст: только балки и розовая теплоизоляция. В задней части просматривались какие-то смутные непонятные контуры.
– У вас есть фонарик? – спросила Патриция, наклонившись вниз.
– Вот. – Миссис Грин отстегнула что-то от связки ключей.
Патриция спустилась на несколько ступенек и получила маленький бирюзовый резиновый прямоугольник размером с зажигалку.
– Сожмите с двух сторон, – подсказала миссис Грин. Крохотная лампочка выдала слабый мерцающий луч.
Все же лучше, чем ничего.
Патриция поднялась на чердак.
Пол был покрыт слоем яда для тараканов, мышиными экскрементами, сушеным гуано, голубиными перьями, тараканами лапками кверху и крупными сухими катышками, похожими на «подарки» енотов. Патриция потихоньку продвигалась к тому, что показалось ей кучей беспорядочно сваленных вещей. Прохладный воздух образовывал поперечный бриз, дующий из вентиляционных отверстий на торцах чердака. Каждый шаг поднимал с досок пола белое облачко.
Здесь пахло дохлыми насекомыми, гнилой тканью, размокшим когда-то картоном, который высох и покрылся плесенью. Внизу все было тщательно вычищено и выдраено так, что не осталось ни следа органики. Здесь, наверху, дом оставался в своем первозданном виде: необработанные балки, грязный фанерный пол, записанные карандашом строительные замеры на обнаженных досках под черепицей. Патриция провела лучом фонарика по куче предметов и поняла, что здесь была похоронена жизнь миссис Сэвидж.
Покрывала, стеганые одеяла и простыни были накинуты на коробки, сундуки и ящики, которые Патриция увидела когда-то в коттедже старой леди. Усеянные тараканьими яйцами, липкие от паутины, натянутой в каждом свободном пространстве, простыни и одеяла были жесткими и вонючими.
Патриция приподняла липкий уголок розового одеяла и ощутила сильный запах гнилой древесины. Под одеялом на полу лежала картонная коробка с поврежденными водой любовными романами в мягких обложках. Мыши изгрызли один из углов коробки, и останки ярко раскрашенных обложек вывалились из нее. Зачем Джеймс приволок весь этот мусор в новый дом? В этом было что-то неправильное. Во всем его новом, стерильно чистом доме этот чердак выглядел как досадное недоразумение.
Дотрагиваясь до этих покрывал, Патриция вздрагивала от переполнявшего ее отвращения. Они были покрыты пылью и грязью, усыпаны белым ядом от тараканов и мышиным пометом. Она обошла коробки и направилась туда, где не было покрывал, а от пола до крыши тянулась большая кирпичная труба. Ряд знакомых старых чемоданов, поставленных рядом с ней, окружала старая мебель, которую Патриция тоже помнила по прежнему дому: торшеры, практически полностью затянутые паутиной, толстой и плотной от застрявших там яиц насекомых; кресло-качалка, в мягком сиденье которого мыши устроили гнездо; журнальный столик на изогнутых ножках, решетчатая столешница которого покорежилась и раскололась.
Не зная, с чего начать, Патриция попыталась поднять каждый чемодан. За исключением предпоследнего, все казались пустыми. Предпоследний ей не удалось даже сдвинуть с места. Она попробовала еще раз. Казалось, он прирос к полу. С трудом она уложила набок этот коричневый продукт фирмы «Самсонайт» с твердыми бортами, пот закапал с ее носа. Еле-еле она открыла первую защелку, которая присохла от долгого неиспользования, потом взялась за вторую. Как только раздался щелчок, чемодан раскрылся под давлением того, что находилось внутри.
Химическое зловоние нафталина ударило в нос так, что заслезились глаза. Патриция сжала фонарик, что дала ей Урсула Грин, и в его луче увидела, что содержимое чемодана покрыто черным пластиком, по которому были разбросаны нафталиновые шарики, которые сейчас выкатывались на пол. Патриция отодвинула кусок пленки, и свет фонаря отразился от пары молочно-белых глаз.
Пальцы онемели, и фонарь погас, упав в чемодан. Патриция отступила назад, нога соскользнула с края фанерного настила и начала проваливаться в пустое пространство между балками. Нелепо замахав руками в воздухе, она начала заваливаться назад, но в последний момент схватилась за стропила и устояла.
Едва сдерживая приступ паники, она вновь двинулась к чемодану, нащупала фонарик, подняла и сдавила его. Глаза со страшными белесыми зрачками вновь взглянули на нее, но теперь она разобрала вокруг них очертания лица. Труп был завернут в пластиковый пакет из химчистки и щедро усыпан белыми кристаллами, которые от времени пожелтели и потемнели. Она поняла, что это соль. Нафталин для того, чтобы отбить запах. Соль – сохранить тело от разложения. Кожа на голове трупа была темно-коричневого цвета и туго облегала череп, растягивая губы и обнажая зубы в дьявольской ухмылке. Но, несмотря на это, Патриция узнала Франсин.
Сердце бешено заколотилось в груди, руки закололо от прилива крови, она заставила себя выключить фонарик. Положила его в карман и сражалась с «самсонайтом», пока чемодан не закрылся. Она защелкнула фиксаторы, ухватилась двумя руками за ручку и потащила его к люку. Он издавал громкий скребущий звук, пока она тянула его по полу.
Она протащила его на несколько дюймов, сделала шаг и потащила снова, потом вновь отошла на шаг и вновь принялась тянуть – так, шаг за шагом, она преодолевала расстояние до лестницы. Плечи ее горели, казалось, что позвоночник вот-вот сломается, но в конце концов она дотащила чемодан до самого люка и ощутила невероятное облегчение, когда увидела чистоту коридора внизу.
Она пока оставит чемодан здесь, позовет миссис Грин, и потом они вместе вынесут его из дома. Медлить и колебаться нельзя. Надо доставить этот чемодан в полицию. Патриция повернулась и уже ступила на лестницу, как снизу донеслись голоса – и она автоматически отдернула ногу.
– Миссис Грин… – говорил далекий мужской голос. Что было дальше, она не разобрала. – …сюрприз.
Не понять было и что ответила миссис Грин, но ясно прозвучали слова, которые произнес Джеймс Харрис:
– …приехать домой пораньше.

Глава 30

Словно молния пронзила тело Патриции, пригвоздив ее к месту.
– …можете закругляться, – слушала она голос Джеймса Харриса. – …хочу пойти наверх и немного отдохнуть.
Ужасная мысль овладела Патрицией: в любую минуту Слик может подойти и постучать в дверь черного хода. Слик, которая не сумеет солгать даже ради спасения собственной жизни. И которая скажет, что пришла встретиться с Патрицией.
Кто-то снова заговорил, слов она не слышала, потом хозяин дома спросил:
– Лора сегодня здесь?
Патриция посмотрела вниз, и ее сердце забилось так сильно, что, наверное, оставило синяк на ребрах. Лора стояла в дверях гостевой спальни с тряпкой для пыли в руке и пристально смотрела на Патрицию.
– Лора, – прошептала Патриция.
Та медленно моргнула.
– Закрой лестницу, – взмолилась Патриция. Лора продолжала пялиться на нее. – Пожалуйста, закрой лестницу.
Джеймс Харрис что-то говорил миссис Грин, но Патриция не слышала, сосредоточившись на Лоре в стремлении донести свою мысль. Наконец Лора зашевелилась: жестом, понятным всем и во все времена, она подняла раскрытую руку в желтой перчатке. Патриция вспомнила о последней десятидолларовой купюре. Поспешно, едва не сломав ноготь на указательном пальце, сунула в карман руку и достала банкноту. Уронила ее вниз, и та запорхала по воздуху, плавно опустившись прямо в подставленную ладонь.
Внизу Харрис спросил:
– Кто-нибудь заходил?
Лора наклонилась, взялась за нижнюю ступеньку и толкнула лестницу вверх. Пружины на этот раз не заскрипели, но лестница закрывалась так быстро, что Патриция, испугавшись громкого хлопка, вытянула руки навстречу. Она поймала дверцу люка и позволила ей закрыться с тихим щелчком.
Прежде чем он поднимется наверх, надо вернуть чемодан на место. Патриция встала и просунула под него свою правую ногу, чувствуя, как трещат кости стопы под этой тяжестью, чуть приподняла чемодан, помогая себе ногой, и сделала шаг назад. Используя туфлю как рычаг, она стала раскачивать «самсонайт», постепенно отступая назад, шаг за шагом. Это было шумно, но не так громко, как когда она волокла его. Дико хромая, получая на голень по синяку с каждым шагом, с пульсом, бьющимся в запястьях, с чемоданом, царапающим ступню, она медленно добралась до конца чердака. Тут она заметила нафталиновые шарики, раскатившиеся по всему полу и поблескивающие в сумрачном свете чердака словно жемчужины.
Она собрала их в ладони и, не придумав ничего лучше, рассовала по карманам. Голова закружилась, Патриции казалось, что сейчас она упадет в обморок. Ей нужно было узнать, где Джеймс Харрис. Осторожно переступая с балки на балку, она вернулась к чердачной дверце, смахнула с дороги трех дохлых тараканов и, опустившись на колени, приблизила ухо к щели в грязном полу.
Было слышно, как с глухим стуком открывались и захлопывались двери спален. Можно только молить Бога, чтобы Лора закрыла дверь спальни рядом с лестницей на чердак. Внезапно Патриция услышала, как эта дверь распахнулась и внизу, почти прямо под люком, раздались чьи-то шаги, сердце екнуло. Вдруг лестница оставила следы на ковре? Потом еще шаги и шум закрывающейся двери.
Все стихло. Патриция с трудом поднялась. Каждая мышца, каждый сустав ее тела болели. Как отсюда выбраться? И почему Харрис решился ехать при свете дня? Она знала, что он делал это только в крайнем случае, подвергая себя большому риску. Что заставило его торопиться домой? И что произойдет, когда объявится Слик?
Снизу донеслись слабые, едва слышные голоса:
– …и приходите в следующий раз…
Уборщиц отправили домой. Отдаленный хлопок дал понять, что закрылась входная дверь. Патриция осталась одна. Наедине с Джеймсом Харрисом. Несколько минут все было тихо, и вот прямо из-под чердачного люка донесся певучий голос:
– Патриция… Я знаю, что ты здесь.
Она замерла. Джеймс собирался подняться наверх. Первой мыслью было закричать, но она сдержалась, едва успев зажать себе рот.
– Я найду тебя, Патриция, – пропел Джеймс Харрис.
Он опустит лестницу и поднимется. В любую секунду натянутся и заскрипят пружины, осветится периметр люка, раздадутся тяжелые шаги по ступенькам, – и она увидит голову и плечи этого человека, он повернет голову, увидит незваную гостью, и его рот растянется в широкой издевательской ухмылке, и эта штука, длинная черная штука с шуршащим звуком полезет из его горла. Патриция была в ловушке.
Внизу одна за другой начали открываться и закрываться двери спален, застучали дверцы шкафов и ванных комнат. Звуки становились все громче. Где-то совсем рядом хлопнула дверь – и душа Патриции чуть не выпрыгнула из тела. Снова хлопок двери, на этот раз еще ближе.
Вопрос времени, когда он вспомнит про чердак. Надо было срочно куда-то спрятаться.
Фонарик осветил пол, и надежды гостьи, что она ничем себя не выдала, растаяли. Как бы не так! В белом порошке от тараканов четко выделялись как ее следы, так и следы от перемещения чемодана. Присев на корточки и двигаясь медленно и осторожно, она стала ладонями взбивать порошок, чтобы слой яда, покрывающий пол, стал тоньше, но казался нетронутым. Поясницу жгло как огнем, а она пятилась, словно метелкой размахивая перед собой руками, пока не уперлась в стоящие у дымохода чемоданы. Тогда она выпрямилась и, воспользовавшись фонариком, оглядела плоды своего труда. Результат ее вдохновил.
Она осмотрела чемоданы и поняла, что тот, с телом Франсин, слишком чистый по сравнению с остальными. Зачерпнув мышиного помета и тараканьего яда, она обсыпала всем этим чемодан. Если пристально не приглядываться, это вполне может сработать.
Стоя, она чувствовала себя незащищенной, поэтому заставила себя лечь за грудой вещей миссис Сэвидж. Прижав ухо к фанерному листу, перекинутому между балками, она слышала, как вибрирует дом. Открывались и закрывались двери, приближались и удалялись шаги. Внезапно стало тихо. Тишина заставляла нервничать.
Она посмотрела на часы: 16:56. Тишина погрузила ее в транс. Она может оставаться здесь, здесь он не будет ее искать, она может ждать столько, сколько потребуется, и слушать; когда наступит темнота, он уйдет, и она сможет легко выскользнуть из дома. Она будет сильной. Она будет умной. Она будет в безопасности.
Она услышала, как заскрежетали пружины, а чердачная дверца открылась, залив светом дальнюю часть чердака.
– Патриция, – громко позвал Джеймс Харрис, поднимаясь по лесенке, ступени жалобно стонали под его ногами. – Я знаю, что ты здесь.
Она посмотрела на остатки мебели Энн Сэвидж и на ветхие покрывала, накинутые на коробки, и осознала, что ей не поможет даже залезть под них. Всё это было недостаточно крупным, чтобы спрятать ее. Если он обогнет кучу барахла и зайдет с этой стороны, то его поиски окончатся. Больше спрятаться было негде.
– Я иду за тобой, Патриция, – радостно провозгласил он, поднявшись на верхнюю ступеньку.
Тут она заметила ворох одежды на краю чердака, там, где заканчивались фанерные листы. Несколько больших коробок распались, и все их содержимое вывалилось наружу. Вот если бы зарыться в эту кучу… Патриция подползла ближе, вонючий запах гниющей ткани царапал носовые пазухи, к горлу подкатывала тошнота. И тут шаги замерли.
– Патти. – Голос раздался откуда-то из середины чердака. – Нам надо поговорить.
Она услышала, как скрипнул пол.
Приподняв жесткий край кучи, Патриция начала закапываться внутрь головой вперед. Пауки разбежались, возмущенные ее внезапным вторжением, тараканьи яйца оторвались от ткани и словно дождь посыпались ей на лицо. Сороконожки падали и извивались около самой шеи. Она услышала, как Джеймс Харрис продолжил путь через чердак, и заставила себя успокоиться, как можно глубже зарывшись в свою нору. Так, чтобы никакое движение покрывала над головой не выдало ее присутствия. Шаги приблизились, теперь Джеймс стоял уже около коробок. Она подтянула ноги под груду гниющей одежды и сжалась в комок, стараясь не дышать.
Насекомые сновали туда-сюда по ее телу. Вдобавок она обнаружила, что потревожила мышиное гнездо. Когтистые лапки прощекотали по животу и бедру. Ей хотелось кричать, но она крепко сжимала рот, стараясь делать короткие вдохи через нос, и чувствовала, что все это гнилье вокруг так и кишит клещами, тараканами и мышами.
Сухие оболочки дохлых тараканов дотрагивались до ее лица, но она не осмеливалась смахнуть их. Паук полз по костяшкам пальцев. Она заставляла себя не шевелиться. Проскрипел еще один шаг, и стало понятно, что он приподнимает покрывала и одеяла над вещами миссис Сэвидж и осматривает их. Патриция попыталась убедить себя, что стала невидимкой.
Где-то совсем рядом зазвучал голос Джеймса Харриса. Тон его был беззаботным и весьма дружелюбным:
– Патриция, зачем ты прячешься у меня на чердаке? Что ты здесь ищешь?
Она думала о том, как ему удалось засунуть тело Франсин в чемодан, о том, как он своими большими руками вырывал плечевые суставы, ломал локти, скручивал бедра и складывал ноги пополам, чтобы они поместились в «самсонайт». Этот человек был таким сильным. И сейчас он стоял прямо над ней.
Гора гнилой ткани сдвигалась и волновалась, и женщине под ней захотелось стать меньше, еще меньше и уменьшаться до тех пор, пока вообще ничего не останется. Чьи-то тонкие мягкие лапки вскарабкались на ее подбородок, потом что-то поползло по губам, нещадно щекоча их, и, словно чей-то длинный волос, упругий тараканий ус коснулся края ее ноздри. Ей хотелось кричать, но она убедила себя в том, что сделана из камня.
– Патриция, а я тебя вижу.
«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Только не залезай ко мне в нос», – про себя умоляла она таракана.
– Патриция! – Что, если ее ноги выглядывают из-под этой кучи? Что, если он видит их? – Пора прекратить игру в прятки. Ты ведь знаешь, какую боль доставляют мне дневные прогулки. Прямо сейчас я отвратительно чувствую себя и совсем не в настроении.
Таракан прошел мимо ее носа, прошествовал по щеке, и она крепко зажмурила глаза, которые жутко чесались, так как в них попала вся эта пыль и гниль. Она не выдержала и коснулась щеки там, где прошел таракан, иначе просто сошла бы с ума. Таракан меж тем продолжал свое путешествие по ее лицу, он уже добрался до уха и щекотал его своими усами, затем, возможно привлеченный теплом, полез в него, и Патриция почувствовала, как его лапки уже царапают кожу слухового канала.
«О боже, только бы не застонать! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»
Усы продолжали исследования где-то в глубине уха Патриции, и холодный пот побежал вдоль ее позвоночника, и желчь вскипела в горле, и женщина прижала язык к нёбу и почувствовала, как желчь заполнила ее носовые пазухи, и ноги таракана теперь были внутри ее уха, и его крылья нежно порхали у верхней части слухового прохода, и он вдавливал свое тело все глубже в ее голову.
– Патриция! – закричал Джеймс Харрис, одновременно что-то упало со страшным грохотом, и она чуть было не вскрикнула, но сдержалась. Таракан же лез все дальше и дальше и, наверное, забрался уже на две трети своего тараканьего тела, и было понятно, что скоро терпеть будет уже невозможно, а Джеймс Харрис принялся пинать мебель, и она почувствовала, как шевельнулись покрывала над ее укрытием.
Затем раздался громкий топот удаляющихся ног и заскрипели пружины. Таракан стал расправлять крылья, чтобы протолкнуть себя вглубь, но он явно застрял, и ей показалось, что она чувствует, как он сучит своими передними лапками прямо по оболочке ее мозга, при этом она понимала, что Джеймс Харрис только притворяется, что спустился. Раздался громкий удар, пол тряхнуло, и наступила тишина, но она знала, что хозяин притаился и ждет, когда она выдаст себя.
Она приготовила левую руку, чтобы схватить насекомое за задние лапки, пока оно окончательно не скрылось в ее голове, и при этом внимательно слушала, не выдаст ли себя Джеймс Харрис, но внезапно где-то далеко, в глубине дома, хлопнула дверь.
Патриция выбралась из-под вороха одежды, чувствуя, как с ее тела осыпается мышиный помет, разрывая собственное ухо в попытке извлечь таракана, который, испугавшись, запаниковал и пролез еще глубже, тогда она с силой надавила на ухо, что-то хрустнуло и чавкнуло, и теплая вонючая жижа потекла по ее слуховому каналу в обе стороны. Она извлекла раздавленный трупик из собственного уха и мизинцем попыталась вычистить из себя остатки внутренностей.
Из волос на шею поползли пауки, она начала беспорядочно давить их, молясь про себя, чтобы среди них не было «черных вдов».
Наконец она остановилась, посмотрела на спасительный ворох одежды и внезапно поняла, что, если даже Джеймс Харрис вернется, она не сможет заставить себя залезть обратно.
Свет постепенно тускнел за вентиляционной решеткой, обращенной на задний двор, а сторона, выходящая к гавани, разгоралась ярким светом, который вскоре стал розовым, потом красным, потом оранжевым и наконец совсем потух. Патрицию начала бить дрожь. Как же она отсюда выберется? Что, если он на всю ночь останется в доме? А что, если он придет, когда она будет спать? Что, если Картер вдруг решит позвонить домой? Знают ли Кори и Блю, где она?
Она посмотрела на часы: 18:11. Мысли кружились и кружились в ее голове, пока закат догорал и тепло уходило с чердака. На сердце скреблись кошки, она была напугана, страшно хотелось есть и пить. В конце концов она спрятала ноги под все ту же гниющую одежду, чтобы хоть чуть-чуть согреться.
Время от времени женщина засыпала, просыпаясь с таким рывком головы, что хрустел позвоночник. Она внимательно прислушивалась, не появится ли Джеймс Харрис, неконтролируемо подергивалась то ли от холода, то ли от страха и перестала смотреть на часы, так как, когда ей казалось, что прошел целый час, оказывалось, что миновало только пять минут.
Она задавалась вопросом, почему Слик не пришла и почему Джеймс вернулся так рано, что заставило его рисковать и передвигаться при свете дня, и внутри ее холодной липкой головы эти мысли крутились, постепенно замедляясь, и внезапно она поняла: это Слик.
Слик сказала Джеймсу, что Патриция в его доме. Вот почему подруга так и не пришла. Она позвонила ему во Флориду, потому что ее «христианские ценности» не позволили ей нарушить правила. Она не знала, что Патриция здесь кое-что нашла. Нашла не просто кое-что  – нашла Франсин! Но Слик это не волновало, как не волновало и то, что Патриция сказала, что Джеймс Харрис – опасный человек. Слик просто заботилась о своей драгоценной, белой как лилия душе.
Патриция посмотрела на часы: 22:31. Она провела здесь уже семь часов. И как минимум столько же еще проведет. Почему Слик предала ее? Они ведь были подругами. Тут Патриция поняла, что снова осталась в одиночестве – сама по себе.
Потребовалось несколько минут, чтобы различить шум, доносившийся откуда-то снизу и повторявшийся снова и снова с одинаковыми интервалами. Патриция вытерла нос и прислушалась, но все равно не смогла понять, что это было. Шум прекратился.
– Что?! – заорал Джеймс Харрис. Несмотря на то, что голос его раздался издалека и был приглушен потолком и стенами, Патриция подпрыгнула.
Звуки были звонком телефона. Вниз по ступенькам главной лестницы прогрохотали шаги, открылась и затем захлопнулась входная дверь, наступила тишина.
Патриция сидела, сердце прыгало в груди, зубы стучали. Потом кожа ее покрылась мурашками: кто-то осторожно скребся с той стороны чердачного люка. Он вернулся. Взял палку с кольцом и открывает чердак. Она была слишком уставшей, слишком замерзшей и больше не могла ни двигаться, ни прятаться. Словно конец света, прогремел звук упавшей лестницы, стон пружин – и Джеймс Харрис начал подниматься вверх.

Глава 31

– Патриция? – прошептал женский голос.
Он был похож на голос Китти. Патриция не могла понять, почему Китти с Джеймсом Харрисом.
– Патриция? – громче позвал голос.
Патриция приподнялась на локти, потом на руки и выглянула из-за коробок. На полпути к ней стояла Китти. Одна.
– Китти? – прохрипела Патриция, ее пересохший язык плохо ворочался во рту.
– Ох! Слава богу! Ты перепугала меня до полусмерти. Пойдем.
– Где он сейчас? – спросила Патриция, мысли тоже едва ворочались в ее голове.
– Он ушел. А теперь быстро! Мы должны уйти до того, как он вернется.
Патриция с трудом оттолкнулась от пола, встала на ноги и пошатываясь пошла к Китти. Колени ее дрожали, спина разламывалась, затекшие руки и ноги кололи иголки.
– Почему? – спросила Патриция.
– Грейшиос-Кей загорелся. Мне позвонила миссис Грин и потребовала забрать тебя.
– Где она? – пробормотала Патриция, практически добравшись до люка.
Китти крепко обхватила Патрицию за талию.
– Первым делом я отвезла Кори и Блю на ферму Сиви, – сказала Китти, помогая Патриции встать одной ногой на первую ступеньку. – Сказала, что тебе пришлось поехать к больной кузине, что живет на севере штата. Они целый день охотились с Хани на крабов. Мы взяли напрокат целую кучу фильмов. Я постелила им кровати. Дети развлекаются как в старые добрые времена.
Она поставила обе ноги Патриции на верхнюю ступеньку, помогла ей развернуться и начать сходить по лестнице. На полпути вниз, когда голова Патриции опустилась под потолок, она почувствовала чистый свежий воздух и едва не расплакалась.
– Как загорелся Грейшиос-Кей? – спросила она, прижимаясь к лестнице, так как комната поплыла у нее перед глазами. – И где сама миссис Грин?
– На два вопроса будет один ответ. Думаю, она впервые нарушила закон. Продолжай спускаться.
– Нет! Сначала ты должна кое-что увидеть.
Она заставила себя вновь подняться по лестнице.
– Я знаю, как выглядят чердаки, – крикнула ей вслед Китти. – Патриция! У нас нет времени.
Патриция опустилась на колени у открытого люка и посмотрела вниз на Китти.
– Если ты не увидишь это, значит все напрасно. Вы снова будете считать меня сумасшедшей.
– Никто никогда не считал тебя сумасшедшей.
Патриция скрылась в темноте чердака. Через минуту она услышала скрип ступенек, и голова Китти показалась в отверстии люка.
– Здесь темно как в гробу, – поежилась она.
Патриция вынула из кармана фонарик и осветила им путь до дымохода, где она уже повернула набок чемодан «самсонайт».
– Багаж я тоже уже не раз видела, – проворчала Китти.
– Держи, – протянула ей фонарик Патриция. – Сожми вот тут.
Китти светила, пока Патриция возилась с защелками. Она открыла чемодан и отодвинула черную пленку. На этот раз оскаленный рот и широко раскрытые глаза Франсин не испугали Патрицию, ей только стало очень грустно. Франсин столько времени провела здесь в полном одиночестве.
– А-а! – в ужасе закричала Китти, и фонарик погас. Патриция услышала, как она сухо вздохнула раз, другой, а потом Китти рыгнула чем-то густым и мясистым. Через мгновение свет снова зажегся и осветил содержимое чемодана.
– Это Франсин. Помоги мне спустить ее вниз. – Патриция опустила крышку и снова заперла ее.
– Нельзя перемещать улики, – сказала Китти, и Патриция тут же почувствовала себя идиоткой. Ну конечно! Полиция должна обнаружить труп Франсин здесь.
– Но ты видела ее, так? – на всякий случай уточнила она.
– Я видела ее, – подтвердила Китти. – Я совершенно определенно ее видела. И я засвидетельствую это в любом суде. А сейчас нам нужно уходить.
Они вернули чемодан на место, и Китти снова помогла подруге выбраться с чердака. И только после того, как они прошли через весь коридор и спустились вниз, одна мысль поразила Патрицию, и она резко обернулась. Она сама вся была в чердачной грязи. И оставила на лестнице белые следы.
– О нет. – Ноги ее подкосились, и она без сил опустилась на пол.
– Нельзя отдыхать. Харрис может вернуться в любую минуту.
– Посмотри, – сказала Патриция и указала на ковер.
Грязь была ясно видна на нем. Не отпечатки ног, но что-то очень похожее – на каждой ступеньке по одному пятну, и Патриция не сомневалась, что вели они прямо туда, где открывался люк на чердак.
– Он поймет, что это была я и что я поднималась на чердак. И он избавится от чемодана до того, как мы вернемся сюда с полицией. И, значит, все напрасно!
– Но у нас нет на это времени, – проговорила Китти и потянула ее в сторону кухни и черного хода.
Патриция представила, как ключ ворочается в замочной скважине парадной двери, и момент, когда все, замерев, смотрят друг на друга, прежде чем Джеймс Харрис бросается на них через прихожую. Она представила себе три пустых чемодана на чердаке, что стоят рядом с «гробом» Франсин и дожидаются их мертвых сломанных тел, и позволила Китти поднять себя и увести к черному ходу.
Но что, если полиция не станет обыскивать его чердак? Что, если Китти будет слишком напугана, чтобы подтвердить эту историю? Что, если из-за того, что она незаконно вторглась в его дом, полицейские не смогут получить ордер на обыск? В книгах о настоящих расследованиях такое описывают сплошь и рядом. Что, если в результате миссис Грин лишится работы? Должен быть другой путь.
В голове Патриции одна за другой стали появляться идеи. Она отсеивала их, пока не остановилась на той, что нужно. Это было вполне знакомо. Она проанализировала идею и поверила в нее. Теперь понятно, что делать.
– Подожди, – сказала она и притормозила, но Китти продолжала тянуть ее.
Патриция вывернулась из ее рук и остановилась прямо перед кухней.
– Я не шучу, – сказала Китти. – Мы должны уходить.
– Возьми швабру и пылесос, – распорядилась Патриция, направляясь к лестнице. – Думаю, они в шкафу под лестницей. И захвати шампунь для ковров. Я скоро.
– Зачем?!
– Если он вернется и поймет, что кто-то был на чердаке, он возьмет чемодан, увезет его и закопает где-нибудь в лесу так, что его никогда не найдут. А нам нужно, чтобы Франсин нашли у него, поэтому необходимо уничтожить все следы. Нужно почистить ступени.
– Нет-нет! – Китти яростно замотала головой из стороны в сторону и замахала руками, отчего задребезжали браслеты на запястьях. – Ну нетушки! Мы уходим.
Патриция вернулась, встала прямо напротив Китти и посмотрела ей в глаза
– Мы обе видели то, что лежит в чемодане на чердаке.
– Не заставляй меня, – заныла Китти. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
Патриция зажмурилась. Она почувствовала, как дикая головная боль давит изнутри на лоб.
– Он убил ее. Мы должны остановить его. И это единственный путь.
Не дав Китти возможности возразить, она развернулась и вновь пошла вверх.
– Патриция, – заскулила Китти из холла на первом этаже.
– Моющие средства под лестницей, – крикнула Патриция, перегнувшись через перила.
Она раскрыла чердачную лестницу и поднялась наверх. С каждым разом она все меньше беспокоилась, открывая чемодан. Она начала рыться под пленкой. Иногда она чувствовала, как тыльная сторона ладони касается чего-то легкого, или ее пальцы вдруг натыкались на ногу или предплечье, но через минуту она нащупала то, что искала – сумочку Франсин, – и достала ее из пластика. Та пахла корицей и старой кожей.
Патриция извлекла бумажник и достала из него водительские права, затем аккуратно запаковала бумажник в сумочку, а сумочку обратно в чемодан.
– Мы вернемся за тобой, – прошептала она Франсин и привычно закрыла чемодан на защелки.
Внизу она обнаружила Китти с ведром, пылесосом и шампунем для ковров. Еще та прихватила рулон бумажных полотенец и дезинфицирующее средство.
– Если ты хочешь, чтобы мы сделали это, пора начинать, – проворчала Китти.
Они смахнули грязь с ковров и намылили их шампунем по всему своему пути. Пена от шампуня должна была осесть, и все эти пять минут Китти неустанно повторяла:
– Давай… Ну, давай…
Теперь надо было все пропылесосить. Это оказалось самым трудным, так как рев пылесоса мог заглушить звуки подъезжающей машины, открывающейся двери и шаги Джеймса Харриса, входящего дом. Патриция велела Китти встать у парадной двери и смотреть в окно, пока сама бегала с рычащим пылесосом вверх и вниз по лестнице.
Наконец она выключила пылесос, убедилась, что на ковре не видно никаких следов, и спустилась вместе с пылесосом вниз. Только она начала сматывать шнур, как Китти прошипела:
– Машина!
Обе обмерли.
– Он приближается, – прошептала Китти. – Скорей! Идем.
Фары осветили прихожую, Патриция ускоренно замахала руками вокруг пылесоса, запястья стало ломить. Подруги убрали весь инвентарь в шкаф под лестницей и закрыли кладовку. За окном хлопнула дверца автомобиля.
В проеме кухни, освещенной только подсветкой шкафов, они столкнулись. По ступенькам парадного крыльца застучали шаги.
– Бумажные полотенца, – проговорила Патриция и похолодела.
Она обернулась. На перилах лестницы, в самом конце холла, словно постовой, стоял белый рулон бумажных полотенец. Далеко, страшно далеко. Шаги загрохотали около двери. Патриция не раздумывая бросилась в холл. Шаги остановились, зазвенели ключи, Патриция схватила полотенца. Звяк! – Джеймс Харрис уронил связку ключей. Патриция бросилась обратно, уже слыша скрежет в замочной скважине. Китти открыла дверь черного хода и придержала ее, пока Патриция ставила полотенца на место. Уже выбегая на улицу, Патриция услышала, как хозяин вошел в дом. Как можно тише женщины прикрыли за собой дверь и на цыпочках спустились на задний двор.
За их спинами во всех окнах начал зажигаться свет.
Достигнув края двора, они побежали. Они неслись по тропинке вдоль дренажной канавы, в полной темноте, так что Патриция не раз чуть не упала, до самого «кадиллака» Китти, припаркованного на Питт-стрит. Они скользнули на передние сиденья машины, и рев мотора заставил Патрицию подскочить. Она убедила себя, что Джеймс Харрис никак не мог услышать этот звук.
Оправившись от резкого выброса адреналина, чувствуя себя грязной, липкой, больной и немного не в себе, она опустила руку в карман, достала водительское удостоверение Франсин и потрясла им перед собой:
– Мы победили. В конце концов мы победили.

Глава 32

– Он был перевозбужден, – с придыханием говорила Патриция в телефон. Глаза ее были расширены, голос полон изумленной невинности. – Он вел себя, как ведут себя мужчины на вечеринках: много и громко вещал, хвастался. Я вовсе не собиралась отходить от своего мужа, но он теснил меня все дальше и дальше.
Патриция остановилась и сглотнула слезы, захваченная собственным представлением. Она вытащила права Франсин из кармана и перевернула фотокарточкой вверх. Миссис Грин на другом конце линии ловила каждое ее слово.
– Когда он, что называется, загнал меня в угол, – продолжала Патриция, – он сказал очень тихо, чтобы никто больше не смог услышать, что несколько лет назад разозлился на одну женщину, которая убиралась у него. Она вроде как украла его деньги, но, детектив, я не совсем уверена в этом. Однако он точно произнес, что «указал ей подобающее место». Это я очень хорошо помню. Ну, сначала я не поняла, что он имел в виду, и сказала, что обязательно выясню у нее все при встрече, а он ответил, что я никогда с ней не встречусь, если не поднимусь к нему на чердак и не пошарю там в чемоданах. Вы понимаете, невозможно было удержаться, все это звучало так странно… Я рассмеялась, а ведь вы наверняка знаете, как мужчины реагируют, когда над ними смеются. Его лицо покраснело, он залез в свой бумажник и достал оттуда какую-то карточку, сунул ее мне прямо в лицо и спросил: «Если я вру, то как объяснить вот это?» И тут, детектив, я по-настоящему испугалась. Это были права моей знакомой, Франсин. Я хочу сказать, кто же носит с собой такое? Если она жива и он не причинил ей никакого вреда, то откуда у него ее права? – Она сделала паузу, как будто прислушивалась к ответу на том конце провода. – О да, сэр. Он положил их обратно в свой бумажник. Я думаю, что он был так пьян, что и не помнит, как показал их мне.
Она замолчала и стала ждать.
– Думаете, это сработает? – спросила миссис Грин.
– Конечно, ведь для этого полиции не нужно ордера или чего другого. Единственное, что они сделают, – остановят его и попросят показать бумажник. Он, не имея ни малейшего понятия, что там лежат права Франсин, покажет его. Когда полицейские увидят права, попросят разрешения обыскать его чердак, он откажется, тогда они оставят с ним кого-нибудь, а сами поедут за ордером, обыщут чердак и найдут Франсин.
– Когда? – спросила миссис Грин.
– В эту субботу Скраггсы устраивают у себя на ферме Устричный пикник. До него еще шесть дней, но там будет полно народу, выпивка, это наш лучший шанс.
Патриция еще не знала, как ей удастся добраться до бумажника Джеймса Харриса – она даже не знала, есть ли у него таковой, – но она постарается ничего не упустить из виду и быть начеку. Начало пикника было запланировано на половину второго, и если ей удастся пораньше подложить права в бумажник, то в тот же день можно будет вызвать полицию, которая приедет прямо на пикник и попросит Харриса показать документы, тогда менее чем за неделю все будет кончено.
– Очень многое может пойти не по плану, – высказала сомнение миссис Грин.
– У нас мало времени.
Октябрь заканчивался. Это ночь Хеллоуина.

Дверной звонок после четырех часов вечера не умолкал, и Патриция охала и ахала над бесконечным потоком Аладдинов, Жасмин, черепашек-ниндзя и феечек в балетных пачках с подпрыгивающими на спине крылышками.
Для детей у нее были припасены забавные шоколадные батончики и маленькие пакетики изюма, а бутылка «Джек Дэниэлс» ждала их отцов, которые стояли чуть позади, протягивая вперед красные одноразовые стаканчики. Старая традиция Олд-Вилладж: матери сидят дома и раздают конфеты, а отцы выводят своих отпрысков на «сладость или гадость». За каждой дверью была спрятана бутылочка чего-нибудь покрепче, чтобы добавить отцам сверх того, что они уже успели выпить. По мере того как тени становились длиннее, а солнце скрывалось за домами Олд-Вилладж, отцы становились все громче и веселее.
Мистера Кэмпбелла среди этих счастливчиков не было. Когда Патриция спросила Кори, не хочет ли она пройтись на Хеллоуин за конфетами, та лишь презрительно фыркнула, не глядя на мать. Блю на тот же вопрос ответил, что все это для малышей, после чего Картер заявил, что раз никто из детей не нуждается в его обществе, то он прямо из аэропорта поедет в офис, где сделает часть работы на понедельник.
Около семи Блю спустился вниз, открыл шкафчик с собачьим кормом и достал оттуда бумажный пакет.
– Ты собираешься за сластями? – спросила его Патриция.
– Ну да.
– А где твой костюм? – снова спросила она, пытаясь вывести его на разговор.
– Я серийный убийца.
– Разве ты не хочешь быть кем-нибудь позабавнее? Мы вместе можем быстренько что-нибудь придумать.
Он развернулся и вышел из кухни.
– Будь дома к десяти, – крикнула она ему вслед и услышала, как хлопнула входная дверь.
Как раз закончились батончики и глубоко разочарованные Бивис и Баттхед получили первый пакетик изюма, когда зазвонил телефон.
– Резиденция Кэмпбеллов, – ответила Патриция.
Никто не ответил. Она решила, что это розыгрыш, и уже была готова повесить трубку, когда в ней раздался громкий всхлип и чей-то срывающийся, полный слез голос проговорил:
– Я не…
– Алло? – насторожилась Патриция. – Вы звоните Кэмпбеллам?
– Я не… – снова произнес странный голос, словно человек не до конца осознавал смысл собственных слов, а Патриция поняла, что это женщина.
– Если вы не скажете, кто вы, я буду вынуждена повесить трубку.
– Я не… Я не проронила ни звука…
– Слик? – удивилась Патриция.
– Я молчала… молчала… молчала… – бубнила Слик.
– Что происходит? – спросила Патриция.
Слик тогда ей так и не позвонила – не извинилась за то, что бросила ее, не поинтересовалась, как все прошло и все ли с ней в порядке, – все это лишний раз доказывало, что именно Слик выдала ее Джеймсу Харрису, рассказала о намерении проникнуть в его дом. Слик была причиной того, что он вернулся так рано. А раз так, то пусть бы она катилась ко всем чертям.
Внезапно Слик разрыдалась.
– Слик? – позвала Патриция. – Да что случилось?
– Я молчала… я молчала… – снова и снова повторяла Слик, и мурашки побежали по спине Патриции.
– Прекрати. Ты меня пугаешь.
– Я ничего не сделала… ничего… – всхлипывала Слик.
– Где ты? Дома? Тебе нужна помощь?
В трубке больше не было слышно стонов, Патриция отключилась и перезвонила по номеру Слик – «занято». Сначала решила, что не будет ничего делать, но не смогла. Голос Слик действительно напугал Патрицию, и темное предчувствие шевельнулось у нее в животе. Она схватила сумочку и ключи от машины и нашла Кори на веранде, уставившуюся в телевизор, который рекламировал супермягкий кондиционер для белья.
– Мне нужно к Китти. – Патриция впервые осознала, что чем больше ты врешь, тем легче это получается. – Будь добра отвечать на звонки в дверь.
– М-м-м, – промычала дочь не повернув головы.
Патриция предположила, что на языке семнадцатилетних это означало «да».
Улицы Олд-Вилладж заполняли дети в сопровождении родителей, и Патриции стоило большого труда лавировать между ними. Отцы выглядели уже приятно «нагруженными», шаги их становились все менее уверенными, они все чаще и чаще заглядывали в детские пакеты со сладостями. Патриция не представляла, что могло случиться со Слик. Нужно добраться до ее дома. Патриция, продираясь сквозь толпу с черепашьей скоростью, оставила позади дом Харриса с двумя мерцающими на крыльце «светильниками Джека», повернула на Маккантс и нажала на тормоз.
На углу Маккантс и Питт-стрит жила семья Кантуэлл, каждый Хеллоуин они заполняли свой передний двор фальшивыми трупами, свисающими с деревьев, пенопластовыми надгробиями и скелетами, прикрепленными проволокой к кустарникам. Каждые полчаса мистер Кантуэлл в костюме графа Дракулы поднимался из стоящего на парадном крыльце гроба, и вся семья разыгрывала десятиминутное представление. Волк-оборотень выскакивал из кустов и гонялся за детьми по переднему двору; мумия ковыляла к маленьким девочкам, и те с визгом разбегались; миссис Кантуэлл с большим накладным носом, покрытым бородавками, помешивала котел, полный сухого льда, и угощала всех желающих съедобной зеленой слизью с мармеладными червяками, которую разливала большим половником; заканчивалось шоу всеобщим танцем под «Монстр мэш» – своеобразный гимн Хеллоуина – и большой раздачей сладостей.
Толпа, окружающая дом, не помещалась на тротуаре и перегородила улицу. Патриция нахмурилась. Дело только в Слик? А как же остальные члены ее семьи? Да, здесь что-то нечисто. Нужно ехать. Она сняла ногу с тормоза и свернула на край двора Симмонсов, что жили на противоположной стороне Маккантс, мигая фарами, чтобы ее пропустили. Потребовалось пять минут, чтобы преодолеть перекресток, затем она прибавила скорость, направляясь к бульвару Коулмана, а на бульваре Джонни Доддса выжимала уже под пятьдесят миль. Но и это было недостаточно быстро.
Она свернула на Криксайд и стала петлять среди хэллоуинских костюмов со скоростью, на которую только смогла решиться. Обе машины Пейли были припаркованы на их подъездной аллее. Что бы ни случилось, это случилось со всей семьей. На парадном крыльце стояла кухонная табуретка, на которой мерцала белая свеча. В миске рядом с ней лежала пачка брошюр, на которых оранжевым шрифтом было выведено: «Гадость? Да. Сласти? Только с благословения Божьего!»
Патриция подошла к дверному звонку и остановилась. А что, если это Джеймс Харрис? Что, если он все еще в доме?
Она повернула ручку, «собачка» с мягким щелчком вышла из паза, дверь тихо отворилась. Патриция глубоко вдохнула и шагнула внутрь. Она закрыла за собой дверь и остановилась, напрягая слух и зрение в надежде услышать какие-нибудь признаки жизни или найти какую-нибудь деталь, красноречиво говорящую о преступлении: каплю крови на паркете, сбитую набок картину или треснувшее стекло витрины. Ничего. Она осторожно прокралась по ковровой дорожке холла и толкнула дверь в пристройку. Раздались испуганные крики.
Каждый мускул в теле Патриции был напряжен, она была готова действовать в любую секунду. Руки тут же взлетели вверх, чтобы защитить лицо. Она открыла рот, чтобы закричать. И тут крики сменил веселый смех, она открыла глаза и сквозь пальцы посмотрела вперед: Лиланд, Элджей, старший из детей Пейли, Грир и Тайгер – все сидели за длинным обеденным столом в центре комнаты. Все, кроме Грир, сидели к ней спиной и смеялись. Грир перестав смеяться, смотрела на Патрицию. Элджей и Тайгер обернулись.
– О мой бог, – пробормотала Грир. – Как вы сюда попали?
Посередине стола стояла «Монополия». Слик в комнате не было.
– Патриция? – не скрывая удивления, проговорил Лиланд, поднимаясь и пытаясь улыбнуться.
– Не вставайте, – быстро проговорила Патриция. – Мне позвонила Слик, и я подумала, что она дома.
– Она наверху, – сказал Лиланд.
– Я буквально на минутку и сейчас же уйду. Продолжайте игру.
Она вышла, прежде чем кто-нибудь из них успел что-то сказать, и быстро начала подниматься наверх по ступеням, покрытым ковром. Оказавшись в коридоре верхнего этажа, она понятия не имела, что делать дальше, куда идти. Дверь в хозяйскую спальню была приоткрыта. Там было темно, но Патриция увидела полоску света под дверью ванной комнаты и проскользнула туда.
– Слик? – тихо позвала она.
Зашуршала занавеска, Патриция опустила глаза и увидела лежащую в ванне Слик: губная помада смазана, тушь растеклась по щекам, волосы клочьями торчат во все стороны, юбка порвана, сережка в виде «песчаного доллара» осталась без пары.
Все, что стояло между ними, тут же испарилось, и Патриция опустилась на колени.
– Что случилось?
– Я не издала ни звука… – прохрипела Слик, широко распахнув в панике глаза.
Дальше ее губы только беззвучно шевелились, пытаясь произнести слова. Ее кулаки то сжимались, то разжимались.
– Слик, что случилось?
– Я не произнесла… – снова начала та, потом облизнула губы и попробовала еще раз: – Я не произнесла ни звука.
– Нужно вызвать скорую. – Патриция поднялась на ноги. – Пойду позову Лиланда.
– Я… – Голос Слик опустился до шепота. – Я молчала…
Патриция уже подошла к дверям ванной, но тут услышала какую-то возню в ванне и хриплый крик Слик:
– Нет!
Патриция обернулась. Слик изо всех сил цеплялась за край ванны пальцами с побелевшими костяшками и качала головой, отчего одинокая сережка моталась из стороны в сторону.
– Они не должны знать.
– Тебе надо показаться врачу, – возразила Патриция.
– Они не должны знать, – повторила Слик.
– Слик! – донесся снизу голос Лиланда. – Все в порядке?
Слик посмотрела Патриции прямо в глаза и медленно повела головой. Стараясь не терять с ней зрительного контакта, Патриция вышла в спальню и громко крикнула:
– Все хорошо!
– Слик! – повторил Лиланд, и Патриция поняла, что он поднимается наверх.
Слик замотала головой энергичнее. Приложив палец к губам, Патриция выскочила из спальни и направилась по коридору навстречу Лиланду.
– Что происходит? – спросил он, останавливаясь на две ступеньки ниже ее.
– Она плохо себя чувствует. Я немного посижу с ней, пока не пойму, что все хорошо. Но она не хочет, чтобы вы прерывали вечеринку.
– Это какая-то бессмыслица. Зачем тебе нужно было ехать сюда, если мы находимся совсем рядом, внизу.
Он попытался подняться, но Патриция преградила ему путь.
– Лиланд, – улыбаясь проговорила она. – Слик хочет, чтобы сегодня вечером ты и дети повеселились. Это очень важно для нее, чтобы дети получили некий… христианский вариант Хеллоуина. Позволь мне побыть с ней.
– Я хочу посмотреть, как она. – Лиланд положил руку на перила лестницы, давая понять, что готов пройти сквозь подругу жены, если будет необходимо.
– Лиланд. – Патриция понизила голос. – Это женские проблемы.
Она не знала в точности, что Лиланд представил себе под «женскими проблемами», но он как-то сник.
– Хорошо. Но ты ведь сказала бы мне, будь ей действительно плохо?
– Конечно, – заверила его Патриция. – Иди к детям.
Он развернулся и пошел вниз. Она подождала, пока он пройдет в пристройку, и стрелой кинулась обратно в ванную. Слик не шевелилась. Патриция опустилась на колени, наклонилась вперед и обхватила ее руками. Затем встала, увлекая Слик за собой. Ноги той были настолько слабы, что едва держали ее. Патриция помогла ей вылезти из ванны.
– Они не должны знать, – снова повторила Слик.
– Я не скажу ни слова, – заверила ее Патриция.
Она сняла со Слик сережку и положила на раковину.
– Я найду ее пару, – пообещала она.
Она заперла дверь, помогла Слик стянуть через голову джемпер, расстегнула лифчик. Груди сгорбившейся Слик, маленькие и бледные, так безжизненно свисали над торчащими ребрами, что Патриция подумала о маленьком ощипанном цыпленке.
Она усадила Слик на крышку унитаза и расстегнула пояс ее юбки. Юбка была разорвана до самого низа, поэтому не было нужды использовать молнию. Разрыв шел не по шву, а по самому́ замшевому полотну. Патриция даже не представляла, что за сила могла сделать это.
Когда она начала снимать юбку, Слик отшатнулась, попытавшись прикрыть руками промежность.
– Что произошло? – опять спросила Патриция. – Слик, что с тобой случилось?
Слик покачала головой, сердце Патриции дрогнуло. Она сосредоточилась на том, чтобы ее голос оставался спокойным и ровным.
– Покажи мне, – настойчиво попросила она, Слик лишь быстрее замотала головой. – Слик?
– Они не должны знать, – простонала Слик.
Патриция взяла ее тонкие запястья и попыталась развести их. Слик поначалу сопротивлялась, потом обмякла. Патриция сняла с нее юбку. Трусики Слик тоже оказались разорваны. Приподняв Слик, Патриция стянула и их. Слик крепко сжала бедра.
– Слик, – проговорила Патриция своим спокойным, но строгим голосом медицинской сестры. – Мне нужно посмотреть.
Она раздвинула в стороны ее колени. Сначала редкие белесые волоски на лобке Слик мешали разглядеть подробности, но потом конвульсивно сократилась мышца внизу живота, и какая-то черная желеобразная масса извергалась из влагалища. Она страшно воняла, словно нечто органическое было брошено в жаркий летний день на обочине дороги и долгое время гнило там. Оно все текло и текло – бесконечный поток зловонной слизи, на туалетной крышке скопилась уже целая черная лужа.
– Слик? – спросила Патриция. – Что произошло?
Подруга встретилась с ней глазами, на нижних веках дрожали крупные капли слез, она выглядела такой несчастной и такой напуганной, что Патриция не выдержала, наклонилась и крепко обняла подругу. В ее руках Слик затихла.
– Я не проронила ни звука, – настойчиво пробормотала она.
Патриция набрызгала столько освежителя воздуха, что у нее защипало в глазах, затем включила душ. Она сняла с себя блузку и помогла Слик снова забраться в ванну, поставив ее под горячие, бьющие с сильным напором струи воды. Губкой Патриция смыла всю косметику с лица подруги, растирая до тех пор, пока кожа не порозовела, потом, используя большое количество пены, хорошо промыла ее промежность.
– Пригнись, – сказала Патриция, направляя упругую струю. – Представь, что это унитаз.
Последние черные капли упали в воду, распались на мелкие ручейки, и были смыты в водосток. Патриция использовала почти целую бутылку шампуня, чтобы вымыть Слик волосы, а когда закончила, ванная пропахла паром и цветами. Патриция тщательно вытерлась и снова надела свою блузку. Слик, дрожа, стояла голой около ванны. Патриция завернула ее в халат и отвела в постель. Поставив на тумбочку стакан воды, она попросила:
– Теперь расскажи мне, что произошло.
Слик лишь посмотрела на нее расширенными от ужаса глазами.
– Поговори со мной, Слик.
– Если он сотворил такое со мной, – прошептала Слик, – то что же он может сделать с тобой?
– Кто?
– Джеймс Харрис.

Глава 33

– Я молилась над той фотографией, – шепотом начала рассказывать Слик. – Я сидела с ней и вырезками из газет и молилась о спасении. Тот человек вложил столько денег в Грейшиос-Кей, он стал другом Лиланда, ходил вместе с нашей семьей в церковь, но я видела снимок, читала газетные статьи и не знала, что делать. На фотографии он. Ты понимаешь это, как только видишь.
Ее подбородок задрожал, и одинокая слеза, сверкнув серебром в тусклом свете прикроватной лампы, скатилась по щеке.
– Я позвонила ему в Тампу, – призналась она. – Я думала, именно этого хочет от меня Бог. Я подумала, что, если Джеймс Харрис узнает, что у меня есть эти вырезки и снимок, он испугается, и я смогу заставить его покинуть Олд-Вилладж. Какой же я была дурой! Попыталась ему угрожать. Сказала, что, если он немедленно не уедет, я расскажу про это всем.
– Он знал, что это я дала их тебе?
Слик бросила взгляд на стакан, и Патриция протянула воду ей. После двух больших шумных глотков подруга вернула стакан, зажмурилась и кивнула.
– Прости меня. Прости. Вчера утром я позвонила ему и сообщила, что ты собираешься проникнуть к нему в дом. И что бы он там ни прятал, ты это найдешь. Что у него есть единственный вариант – никогда не возвращаться в наш город. Предложила, чтобы он сообщил свой новый адрес, и тогда, как только Грейшиос-Кей окупится, я вышлю ему все его деньги. Только из Тампы ему лучше не возвращаться. Патриция, я думала, ему нужны деньги. Я думала, что он заботится о своей репутации. Считала, что твой снимок и папка мисс Грин будут гарантией, что он уже никогда не вернется. Думала о том, как ты обрадуешься, узнав, что я решила эту проблему. Гордыня переполнила мою душу.
Неожиданно Слик с силой хлестнула себя рукой по лицу, Патриция попыталась перехватить запястье, но не успела, и Слик замахнулась вновь. На этот раз Патриция остановила ее.
– Гордыня не доводит до добра, – прошипела Слик, ее глаза пылали гневом на побелевшем лице. – Церковь не захотела устроить мою вечеринку в честь Дня Реформации, потому мы оставили детей дома, чтобы провести время вместе. Мы играли в «Монополию». Элджей и Тайгер в кои-то веки не ссорились, и я уже собиралась поставить отель на Парк-плейс. Мы были так беззаботны, чувствовали себя в полной безопасности. Я извинилась, взяла свои деньги, притворившись, что боюсь, что Лиланд стащит их, пока меня не будет. Детям это нравится. Я поднялась наверх, потому что туалет внизу все еще подтекает.
Она оглядела комнату, чтобы убедиться, что двери и окна закрыты, а шторы задернуты. Она попыталась освободиться, но Патриция крепко держала ее запястья.
– Моя Библия, – проговорила Слик.
Патриция отпустила руки подруги, нашла книгу на столике и передала ее. Слик прижала Библию к груди, словно любимую плюшевую игрушку, и снова заговорила только через минуту:
– Должно быть, он забрался через окно наверху и ждал меня. Даже не поняла, как это произошло. Я шла по коридору и вдруг оказалась лежащей на полу лицом вниз, и что-то тяжелое оказалось на моей спине, не давая подняться. Потом чей-то голос проговорил прямо в мое ухо, что если я хоть пикну… если я произнесу один-единственный звук, то он… Кто он, Патриция?!. Он убьет всю мою семью. Кто он такой?!
– Он гораздо страшнее, чем мы можем себе представить.
– Я думала, он сломает мне спину. Она до сих пор так болит. – Слик поднесла пальцы ко рту и с силой прижала. Ее лоб прорезали глубокие морщины. – У меня никого не было, кроме Лиланда.
Она снова сжала Библию двумя руками и закрыла глаза. Какое-то время ее губы шевелились в безмолвной молитве, прежде чем она снова заговорила. Голос ее был едва слышнее, чем шепот:
– Когда он повалил меня, деньги из «Монополии» разлетелись по всему ковру. И я все время смотрела на эту оранжевую пятитысячную купюру у моего носа. Сфокусировала на ней внимание и все мысли. И он все говорил, чтобы я не издавала ни звука, и я не издала ни звука, но я все время боялась, что кто-нибудь отправится меня искать, поэтому я хотела, чтобы он скорее закончил и ушел. Я просто хотела, чтобы все поскорее закончилось. Вот почему я не сопротивлялась. И он сделал это. Он кончил в меня.
Слик с такой силой стиснула Библию, что костяшки пальцев пошли белыми и красными пятнами, а лицо сморщилось. Патриция возненавидела себя за вопрос, но она должна была знать:
– А снимок? Вырезки?
– Он заставил меня сказать, где они. Прости меня, прости. Это гордыня моя. Проклятая глупая гордыня!
– Это не твоя вина.
– Я решила, что смогу все сделать сама. Я возомнила себя сильнее, чем он. Но он сильнее всех нас.
Челка Слик слиплась от пота, щеки ее тряслись. Она тяжело и часто дышала.
– Что у тебя болит? – спросила Патриция.
– Промежность.
Патриция подняла одеяло. В центре халата расплывалось темное пятно.
– Тебе надо в больницу.
– Он убьет их, если я расскажу.
– Слик… – попыталась Патриция.
– Он убьет их! Пожалуйста! Он сделает это!
– Но мы не знаем, что он сотворил с тобой.
– Если завтра утром кровь все еще будет идти, я пойду к врачу, – пообещала Слик. – Но скорую вызывать нельзя. Что, если он ждет снаружи? Наблюдает, что я буду делать. Патриция, пожалуйста, не позволь ему причинить зло моим детям.
Патриция принесла из ванной губку с теплой водой и, как смогла, подмыла Слик. Потом отыскала под раковиной прокладки и помогла подруге переодеться в ночную рубашку. Спустившись в пристройку, Патриция отвела Лиланда в сторону.
– Что происходит? – взволновался он. – С ней все в порядке?
– У нее сильные судороги. Но она считает, что завтра будет все хорошо. Думаю, тебе сегодня лучше поспать в гостевой комнате. Ей стоит побыть одной.
Лиланд положил руку ей на плечо и заглянул в глаза.
– Прости, что был неприветлив и срывал на тебе зло. Не знаю, что буду делать, если что-нибудь случится со Слик.
На улице было темно и тихо. Свеча на крыльце догорела, и почти все любители сладостей и гадостей покинули Криксайд-драйв. Патриция быстро обошла дом и выбросила белье, халат и порванную одежду в мусорный контейнер, тщательно запихав все поглубже под пластиковые пакеты. Затем подбежала к «вольво», села за руль и заперла все двери. Слик права, монстр мог быть где-то поблизости.
Когда двигатель заработал, женщина почувствовала себя в большей безопасности, и злость начала клокотать в ее душе, заставляя чувствовать, как натягивается кожа на лице. Движения Патриции стали порывистыми и торопливыми. Она никак не могла сдержать себя. Ей нужно было куда-то поехать, оказаться в другом месте.
Ей нужно было увидеть Джеймса Харриса.
Она хотела встать перед ним и обвинить во всем, что он сделал. Она чувствовала, что это то единственное, что имеет сейчас хоть какой-то смысл. Она аккуратно проехала по Криксайд, используя остатки самоконтроля, чтобы по широкой дуге обогнуть последних просителей конфет, вывернула на бульвар Джонни Доддса и вдавила педаль в пол.
В Олд-Вилладж она снова сбросила скорость. Улицы были практически пусты. «Светильники Джека» с прогоревшими свечками внутри стояли на ступеньках домов. Холодный воздух веял из вентилятора «вольво». Она остановилась на углу Питт и Маккантс. Передний двор Кэнтвеллов был пуст, все огни погашены. Как только она тронулась в сторону дома Джеймса Харриса, ветер заставил бутафорские трупы, свисавшие с деревьев, извиваться, следуя за ней, протягивая к ней свои забинтованные руки.
Массивная зловещая глыба дома Джеймса Харриса вырисовывалась слева, и Патриция подумала о темном чердаке с чемоданом, в котором одиноко лежал труп Франсин. Она вспомнила дикий затравленный взгляд Слик. И вспомнила, как та просипела: «Если он так поступил со мной, что же он сделает тебе?»
Ей срочно, прямо сейчас, нужно выяснить, где ее дети. Непреодолимая потребность знать, что они в безопасности, затопила ее тело и заставила лететь домой.
Она въехала на подъездную дорожку и побежала к парадной двери. Один фонарик из тыквы догорел, другой кто-то разбил о крыльцо. Поднимаясь по ступеням, она поскользнулась на оранжевой мякоти. Открыла дверь и поспешила на веранду. Кори там не было. Патриция побежала наверх и рывком открыла дверь в комнату дочери.
– Что?! – воскликнула от неожиданности Кори. Она сидела на кровати, скрестив ноги и склонившись над номером SPIN.
С ней все было в порядке. Патриция ничего не сказала. Она побежала к Блю. Пусто.
Она проверила каждую комнату на первом этаже, даже заглянула в темный бывший гараж, но нигде не нашла сына. Она чувствовала отчаяние. Она проверила, заперта ли задняя дверь, и схватила ключи от машины, но тут же остановилась. Что, если она поедет его искать, а он в это время придет сюда? Может ли она оставить Кори одну в доме, если где-то поблизости бродит Джеймс Харрис?
Нужно позвонить Картеру. Пусть немедленно едет домой. Вдвоем они с этим справятся. Услышав, как открывается входная дверь, она подпрыгнула и побежала в прихожую. Блю как раз закрывал за собой дверь.
Она схватила его и крепко прижала к себе. Он на мгновение замер, потом выскользнул из ее объятий.
– Что?
– Я просто очень рада видеть, что с тобой все хорошо. Где ты был?
– У Джима, – ответил он. Ей потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что он сказал.
– Где? – переспросила она.
– У Джима, – сказал он, оправдываясь. – В доме у Джима Харриса. Что не так?
– Блю. – Она серьезно посмотрела на него. – Ты должен сказать мне правду. Прямо сейчас. Это очень важно. Где ты был весь вечер?
– В. Доме. Джима, – с расстановкой повторил он. – С Джимом. Почему ты волнуешься?
– И он был там? – снова спросила она.
– Да.
– Весь вечер?
– Да!
– Он зачем-нибудь выходил? Ты постоянно видел его? Он ни на минуту не уходил от тебя? – спрашивала и спрашивала она.
– Только когда в дверь звонил какой-нибудь ряженый. Да что такое?
– Я хочу, чтобы ты мне честно все рассказал. Во сколько ты пошел к нему?
– Не знаю. Практически сразу после того, как ушел. Мне было скучно. Никто не давал мне хороших конфет, говорили, что у меня ненастоящий костюм. А он увидел меня и сказал, что я невесело выгляжу, и пригласил поиграть с ним в плейстейшн. По-любому, мне с ним было интереснее.
То, что он говорил, никак не могло произойти, если вспомнить, что Джеймс Харрис сделал со Слик.
– Мне нужно, чтобы ты очень хорошо подумал. Подумай и скажи, в какое время точно ты пришел к нему в дом.
– Ну, где-то в половине восьмого. Да бог мой! Почему тебя это так волнует? Мы весь вечер резались в «Обитель зла».
Он лгал, он не понимал всей серьезности ситуации, он думал, что это просто еще одна разрисованная из баллончика собака. Патриция внимательно посмотрела ему в глаза и постаралась сделать свой голос участливым:
– Сынок. Это необычайно важно. Может быть, это самое важное из всего, о чем мы когда-нибудь говорили. Не лги.
– Да не лгу я! – закричал он. – Его спроси! Я был там. И он был там. Чего ради мне врать? И почему ты все время думаешь, что я вру? Господи!
– Я не думаю, что ты лжешь, – сказала Патриция, пытаясь справиться со своими нервами. – Просто мне кажется, что ты что-то перепутал.
– Я! Не! Перепутал!
Патриция чувствовала себя запутанной как рыболовная леска, и каждое ее слово только ухудшало ситуацию.
– Сегодня вечером произошло нечто очень серьезное. И в этом замешан Джеймс Харрис. И я ни на минуту не поверю, что он был все это время с тобой.
Блю тяжело вздохнул и направился к двери.
– Ты куда? – Патриция схватила его за запястье.
– Обратно к Джиму! – выкрикнул он и в ответ вцепился в ее руку. – Он хоть не орет на меня все время.
Он был сильнее, чем она, и она чувствовала, как его пальцы впиваются в ее кожу, оставляя синяки. Она заставила себя отпустить его в надежде, что он сделает то же самое.
– Мне нужно, чтобы ты сказал правду, – повторила она.
Он выпустил ее руку и уставился на мать с нескрываемым презрением.
– Что бы я ни сказал, ты все равно не поверишь. Тебя нужно снова отправить в больницу.
Все его тело излучало ненависть. Она сделала маленький шаг назад. Сын сделал шаг вперед, и она отпрянула. Он развернулся и бросился по ступеням вверх.
– Куда ты? – крикнула она.
– Закончить домашнее задание, – бросил он через плечо.
Хлопнула дверь его спальни. Картера все еще не было дома. Она посмотрела на часы – почти одиннадцать. Она проверила все двери и окна и убедилась, что все закрыто. Она включила свет во дворе. Она пыталась понять, что еще нужно сделать, но ничего не приходило в голову. Она еще раз заглянула к Кори и Блю, затем легла в кровать и попыталась начать читать книгу ноября.
«Книги вдохновляют вас больше любить себя, – прочитала она. – Слушая, записывая или говоря вслух о ваших чувствах».
Она поняла, что прочитала уже три страницы, но ни слова из них не помнит. Она скучала по книгам, в которых говорилось о каких-то реальных вещах. Она попробовала снова.
«Сделайте перерыв, чтобы сосредоточиться. Чтобы затем вы смогли снова собраться и оценить все с бо́льшим пониманием, принятием, одобрением и оправданием».
Она швырнула книгу, и та улетела на противоположный конец комнаты. Патриция достала свой экземпляр «Хелтер скелтер». Она открыла раздел, посвященный судебным процессам, и снова и снова читала о Чарльзе Мэнсоне, приговоренном к смерти, как будто это была сказка на ночь. Ей надо было убедить себя, что не всегда, не всем мужчинам все сходит с рук. Она читала о приговоре Чарльзу Мэнсону, пока буквы не поплыли у нее перед глазами и она не уснула.

Мужчины с Марса, женщины с Венеры
Ноябрь 1996 года

Глава 34

Во вторник Слик положили в клинику при Медицинском университете. В среду всем визитерам было велено надевать одноразовые маски и халаты.
– Мы точно не знаем, что с ней, – сказал врач. – Это какое-то аутоиммунное заболевание, но развивается оно гораздо быстрее, чем мы ожидали. Ее иммунная система атакует ее лейкоциты, и больше эритроцитов, чем нам хотелось бы, являются гемолитическими. Мы продолжаем держать ее под кислородом и проверяем на все, что только можно. Еще рано впадать в панику.
Диагноз одновременно обрадовал и ужаснул Патрицию. Он подтверждал, что, кем бы ни был Джеймс Харрис, он точно не был человеком. Он оставил частицу себя внутри Слик, и эта частица убивала ее. Он был чудовищем. Но, с другой стороны, Слик не становилось лучше.
Лиланд приезжал каждый день около шести, но всякий раз казалось, что он хочет немедленно уехать. Когда однажды Патриция вышла вслед за ним в коридор, чтобы спросить, как у него дела, он подошел к ней поближе и, понизив голос, спросил:
– Ты никому не говорила о ее диагнозе?
– Насколько я знаю, точный диагноз еще не поставлен.
Он подошел еще ближе. Патриция захотела отступить, но поняла, что уже стоит у самой стены.
– Говорят, это аутоиммунное заболевание, – прошептал он. – Не надо этого повторять. Люди подумают, что у нее СПИД.
– Никто так не подумает, Лиланд.
– Об этом уже говорят в церкви. Я не хочу, чтобы это отразилось на детях.
– Я ничего никому не говорила и не скажу, – пообещала Патриция, чувствуя, что вынуждена принимать участие в чем-то неправильном.
В пятницу утром на дверях палаты Слик появилось объявление, покрытое черными точками от многократного копирования, сообщавшее, что посетителям с температурой или ознобом нельзя переступать порог этой комнаты.
Слик была бледной, кожа ее казалась сухой как бумага, она боялась оставаться одна, особенно ночью. Медсестры принесли одеяла, и Патриция устроила себе спальное место в кресле рядом. Когда Лиланд уехал, она поднесла к уху Слик телефон, чтобы та смогла помолиться на ночь вместе с детьми. Слик тихо лежала в своей постели, натянув простыню до самого подбородка. Ее кукольные руки покрывали белые полоски пластырей, фиксирующих многочисленные иглы капельниц и трубки. Большую часть дня ее лихорадило. Когда Патриции показалось, что подруга находится в ясном сознании, она решила почитать ей книгу ноября: «Мужчины с Марса, женщины с
Венеры». Но после первого абзаца ей показалось, что Слик что-то проговорила.
– Что?.. Что такое? – наклонилась Патриция к кровати.
– Другое… – разобрала она. – Что-нибудь другое…
Патриция достала из сумочки последнюю книгу Энн Рул.
– «Двадцать первое сентября тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, – начала читать она. – В Портленде был чудесный солнечный воскресный день – лучший во всем Орегоне, если на то пошло. Если повезет, то еще два месяца можно будет не думать о зимних дождях и северо-западном ветре…»
Изложение фактов и географических данных успокоило Слик, она слушала, закрыв глаза. Она не спала, просто лежала и тихо улыбалась. За окном наступили сумерки, и свет в палате стал казаться ярче. Патриция продолжала читать, стараясь громче произносить слова, чтобы ее было слышно из-под маски.
– Я не слишком поздно?
Патриция подняла голову и увидела, как Мэриэллен открывает дверь в палату.
– Спит? – шепотом поинтересовалась та из-под маски.
– Спасибо, что пришла, – проговорила Слик не открывая глаз.
– Все справляются о твоем здоровье, – сказала Мэриэллен. – Китти тоже хотела прийти.
– Ты читаешь книгу этого месяца? – спросила Слик у Мэриэллен, которая пододвинула к кровати тяжелое коричневое кресло.
– Даже не открывала. «Мужчины с Марса»? Слишком жирно им будет!
Слик закашлялась, и Патриция не сразу сообразила, что она смеется.
– Я попросила… – прошептала Слик, и Патриция с Мэриэллен напряглись, чтобы расслышать ее, – попросила Патрицию не читать это мне.
– Скучаю по книгам, которые мы когда-то обсуждали, по крайней мере там в каждой было убийство, – призналась Мэриэллен. – Что плохо в нашем теперешнем клубе – там слишком много мужиков. Они не знают, что надо читать книги, которые учат, как спасти жизнь, они больше любят слушать собственные речи. И весь вечер нам приходится выслушивать их мнения.
– Это звучит как… сексизм, – прошептала Слик.
Она единственная была без маски, поэтому, хоть ее голос и был самым слабым, он звучал отчетливее других.
– Да я бы и не возражала послушать, – сказала Мэриэллен. – Если бы их мнение хоть чего-то стоило!
Здесь, когда они сидели втроем в маленькой палате Слик, Патриция резко ощутила нехватку еще двоих. Это был словно клуб выживших – жалкие остатки их былого «не-клуба».
– Ты собираешься на Устричный пикник Китти? – спросила она Мэриэллен.
– Если он состоится. Она сейчас так себя ведет, что его вполне могут отменить.
– Я не разговаривала с ней со дня Хеллоуина.
– При случае позвони ей, – посоветовала Мэриэллен. – У них что-то не то… Хорс говорит, она всю неделю не выходила из дому, а вчера даже не вышла из своей комнаты. Он обеспокоен.
– А что у них не так? – спросила Патриция. – Что говорит Хорс?
– Говорит, ее мучают ночные кошмары, – ответила Мэриэллен. – Она много пьет и каждую секунду хочет знать, где дети. Она постоянно боится, что с ними может что-то случиться.
Патриция решила, что пришло время поделиться информацией с кем-нибудь еще.
– Ты не хочешь ничего рассказать Мэриэллен? – спросила она у Слик. – Ведь у тебя наверняка есть что ей сказать?
Слик демонстративно покачала головой.
– Нет, – прохрипела она. – Врачи еще ничего не знают.
Патриция наклонилась к ней.
– Здесь он не достанет тебя. Ты можешь ей все рассказать.
– И как она себя чувствует? – раздался от двери приятный мужской голос, полный заботливого участия.
Глаза Слик расширились. Патриция сгорбилась, словно ей всадили нож между лопаток, потом обернулась – ошибки быть не могло: она сразу узнала эти глаза над маской и эту фигуру под накинутым на плечи одноразовым халатом.
– Простите, не мог прийти раньше, – проговорил сквозь маску Джеймс Харрис, пересекая комнату. – Бедняжка Слик! Что же с тобой случилось?
Патриция встала, оказавшись на его пути к кровати. Он остановился и положил свою большую руку ей на плечо. Ей потребовались все силы, чтобы не вздрогнуть.
– Так хорошо, что вы здесь, – сказал Джеймс Харрис, мягко отстранил ее и навис над Слик, опершись одной рукой о поручень. – Как ты себя чувствуешь, милая?
Все это было нагло и непристойно. Патриции хотелось кричать, ей хотелось вызвать полицию, хотелось, чтобы его немедленно арестовали, но она знала, что никто им не поможет. Тут она осознала, что ни Мэриэллен, ни Слик тоже так и не сказали ни слова.
– Ты не в настроении разговаривать? – спросил Джеймс Харрис у Слик.
Патриция гадала, кто не выдержит первой, кто из них, поддавшись правилам хорошего тона, начнет разговор, но все упорно молчали, разглядывая свои руки, ноги, что-то за окном, и никто из женщин не проронил ни слова.
– Чувствую, я вам помешал.
Молчание продолжалось, и Патриция ощутила нечто большее, чем страх: солидарность.
– Слик устала, – наконец нашлась Мэриэллен. – У нее сегодня был тяжелый день. Думаю, нам всем лучше сейчас уйти и дать ей отдохнуть.
Пока все суетились, собирали свои вещи, говорили друг другу «до свидания», расходились в дверях, Патриция пыталась как-то увлажнить свой пересохший рот. Ей не хотелось делать то, что она собиралась, но все же, перед тем как попрощаться со Слик, она, насколько смогла, громко произнесла:
– Джеймс?
Он обернулся, удивленно вздернув брови.
– Кори взяла мою машину, – продолжила она. – Ты не мог бы подвезти меня до дома? – Слик попыталась приподняться в постели. – Я завтра вернусь, – пообещала ей Патриция. – Сегодня мне нужно домой, сделать кое-какие закупки и убедиться, что мои дети все еще живы.
– Конечно, – ответил Джеймс Харрис. – Буду рад тебя подвезти.
Патриция склонилась над Слик и поцеловала ее в лоб.
– Скоро увидимся.
Мэриэллен настояла на том, чтобы проводить Патрицию до машины Джеймса Харриса, стоявшей на третьем уровне парковки. Патриция оценила этот поступок, но настал момент, когда им все же пришлось расстаться.
– Ну что ж, – проговорила Мэриэллен, как плохая актриса дневного телесериала. – Я думала, что запарковалась где-то здесь, но, очевидно, опять что-то перепутала. Езжайте. Мне нужно разобраться, где же я оставила свою машину.
Патриция смотрела, как та шла к лестнице и поднималась по ступенькам, слушала, как стучали каблуки по металлическим перекрытиям парковки, но вот и этот звук затих вдали, наступила тишина. Патриция вздрогнула, когда щелкнул центральный замок автомобиля. Она потянула за ручку, бессознательно скользнула на переднее сиденье, закрыла дверь и пристегнула ремень безопасности. Мотор ожил, заурчал, работая на холостом ходу, а Джеймс Харрис потянулся к ее шее. Она вздрогнула, когда он положил руку на подголовник ее сиденья и, глядя через плечо, задним ходом вывел машину с парковочного места. В тишине они съехали по пандусу, заплатили дежурному и выкатили на темные улицы Чарлстона.
– Я рад, что мы можем провести какое-то время вместе, – сказал он. Патриция пыталась что-то произнести, но комок стоял у нее в горле. – Что врачи говорят по поводу здоровья Слик?
– Какой-то аутоиммунный дисбаланс, – выдавила из себя Патриция.
– Лиланд думает, что у нее СПИД. Он боится, что люди узнают об этом. – Громко застучал поворотник, когда их автомобиль начал поворачивать налево на Калхун-стрит, обогнув парк, где все еще стояли колонны старого чарлстонского музея. Они напомнили Патриции надгробия. – Ты и я, мы наговорили друг другу много всякого, делая разные нелепые предположения. Мне кажется, пришла пора начать нам играть в одной команде. – Чтобы сдержаться, Патриция с такой силой сжала кулаки, что ногти больно врезались в ладони. Это ее успокоило. Она села к нему в машину. Она вовсе не обязана ему отвечать. – Я никогда никому не причинял зла. Ты ведь это знаешь, правда?
Сколько ему известно? Достаточно ли хорошо они убрались в его доме? Знает ли он, что она была на чердаке, или только подозревает? Неужели она что-то пропустила, что-то забыла, выдала себя?
– Знаю, – ответила она.
– У Слик есть какие-нибудь предположения, где она могла этим заразиться?
Ей пришлось с силой прикусить щеку, чувствуя, как зубы вонзаются в мягкие податливые ткани, чтобы заставить себя не потерять бдительность.
– Нет, – пробормотала она.
– А как насчет тебя? Что ты думаешь?
Если он напал на Слик, что он мог сделать сейчас, когда они остались наедине? Ситуация, в которую Патриция сама себя загнала, усугублялась. Нужно было как-то убедить Харриса в том, что она ничего не знает и не представляет опасности.
– Я не знаю, что и думать, – выдавила она.
– По крайней мере, ты признаешь это. Я оказался в довольно щекотливой ситуации.
– В какой? – автоматически спросила она.
Они уже ехали по мосту через Купер-ривер, который плавной дугой поднимался над городом, оставляя внизу землю и темную гавань. Движение было слабым, всего несколько машин, кроме их.
Момент, которого Патриция так боялась, приближался. После моста дорога раздваивалась. Две полосы вели в Олд-Вилладж. Две другие отклонялись влево, превращались в бульвар Джонни Доддса, бежали мимо торговых центров и поворота на Криксайд, меняли название на шоссе семнадцать и выходили за город, где уже не было ни уличных огней, ни жителей, и углублялись в Национальный парк имени Фрэнсиса Мэриона с его тайными полянами и просеками для лесовозов – местами, в которых полицейские находили брошенные машины с мертвыми телами в кузове или зарытые под деревьями скелеты младенцев в пластиковых пакетах.
То, какую дорогу он выберет, покажет, считает он ее угрозой или нет.
– Это сделал Лиланд. Из-за него она заболела.
Мысли Патриции заметались. Что он говорит? Она попыталась сконцентрироваться, но он уже развивал свою мысль:
– Все началось с этих чертовых поездок. Если б знать, я бы никогда не предложил им этого. Это случилось в прошлом феврале, поездка в Атланту, помнишь? Картер был там на конференции по «Риталину», а я и Лиланд присоединились к нему в воскресенье, чтобы поиграть с участниками конференции в гольф и поговорить с ними об инвестициях в Грейшиос-Кей. За ужином один психиатр из Рино спросил, не хотим ли мы познакомиться с девочками. Он сказал, что есть одно место, весьма неплохое, называется «Золотой клуб», его хозяин – нью-йоркский янки, бывший бейсболист, так что там все должно быть на уровне. Я сразу понял, что это не мое, но Лиланд оставил там почти тысячу долларов. Это был первый раз. Дальше это казалось ему обычным делом.
– Зачем ты мне все это рассказываешь?
– Затем, что ты должна знать правду, – сказал он, а меж тем они уже спускались с моста. Впереди развилка: направо или налево? – Я узнал о девушках прошлым летом. Лиланд почти каждую поездку знакомился с новой. Иногда, когда мы несколько раз подряд ездили в Атланту или Майами, он встречался с одной той же. Некоторые из них были профессионалками, некоторые нет. Ты понимаешь, что это означает?
Он ждал. Она чопорно кивнула, как бы соглашаясь с ним, но взгляд ее был прикован к дороге. Они ехали в среднем ряду и могли продолжить движение в любую сторону. Ей стало интересно, не было ли это последним откровением, так как он знал, что она все равно уже никогда никому ничего не расскажет. А он продолжал:
– Он подцепил эту заразу от одной из них и передал ее Слик. Нет никакой возможности узнать, что это. Но я точно знаю, что так оно и было. Однажды я спросил, использует ли он средства защиты, а он в ответ лишь рассмеялся и сказал: «Какое же тогда веселье?» Кто-то должен сообщить об этом ее врачу.
Он не включил сигнал поворота, когда менял полосу, они просто спустились с моста и сместились правее так мягко, что она не заметила, и вот машина уже едет по дороге к Олд-Вилладж. Мышцы на спине Патриции расслабились.
– А Картер? – через мгновение спросила она.
Они следовали пологим изгибам бульвара Коулмана, проезжая мимо домов, уличных фонарей, магазинов и ресторанов, мимо гуляющей публики.
– Он тоже. Прости.
Она не ожидала, что испытает такую боль.
– А чего ты хочешь от меня? – спросила она.
– Он считает тебя дурой. Картер не понимает, какая у него замечательная семья, а я понимаю. Всегда понимал. Я был здесь, когда умерла твоя свекровь, это была хорошая женщина. Блю взрослел на моих глазах, у него сложный период, но прекрасные задатки. Ты замечательный человек. Но твой муж не дорожит этим.
Они проехали заправку «Оазис», что находилась на полпути к дому, и въехали в Олд-Вилладж, в салоне автомобиля становилось темнее по мере того, как увеличивалось расстояние между уличными фонарями.
– Если Лиланд чем-то заразил Слик, Картер мог сделать то же самое с тобой. Очень жаль, что приходится тебе это говорить, но ты должна знать. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Я забочусь о тебе. Я забочусь о Блю и Кори. Вы – важная часть моей жизни.
Они уже поворачивали с Питт-стрит на Маккантс, а Джеймс Харрис выглядел таким серьезным, словно делал предложение возлюбленной.
– Что ты такое говоришь? – онемевшими губами спросила Патриция.
– Ты заслуживаешь лучшего. Ты и дети заслуживаете того, кто оценит вас по достоинству.
Что-то сжалось у нее в животе. Они миновали Альгамбра-холл, ей захотелось открыть дверь и выпрыгнуть из машины. Ей захотелось почувствовать, как ее ударит асфальт, как он будет царапать и сдирать ее кожу. Этот будет реальностью лучшей, чем весь этот кошмар. Она заставила себя еще раз взглянуть на Джеймса Харриса, но не смогла выговорить ни слова. Она молчала до самой подъездной дорожки своего дома. Потом сумела произнести:
– Мне надо подумать.
– Что ты собираешься сказать Картеру?
– Ничего, – ответила Патриция с непроницаемым лицом. – Не сейчас. Пусть это пока останется между нами.
Она замешкалась, нащупывая ручку дверцы, и уронила права Франсин на пол, быстрым движением ноги запихнув карточку под пассажирское сиденье.
Это, конечно, не бумажник, но лучшее, что она могла сделать.

Она проснулась. Было еще совсем темно. Должно быть, она в какой-то момент выключила ночник, но не запомнила этого. Теперь она лежала абсолютно неподвижно, боясь пошевелиться, и прислушивалась. Что разбудило ее? Уши напряженно сканировали темноту. Она жалела, что Картера не было дома – он в очередной раз отправился в Хилтон-Хед в рамках рекламной кампании лекарств.
Она исследовала сонную тишину дома. Слышала тонкое гудение кондиционера, тикающие звуки, что рождались внутри его жестяного кожуха, и вперемежку с тиканьем – писк всасываемых струй теплого воздуха. В ванной из крана капала вода.
Она подумала о Блю. Надо защитить его, пока Джеймс Харрис полностью не подчинил его своей воле. Сын врал по поводу того, где был во время изнасилования, но она надеялась, что еще не слишком поздно. Нужно дать ему то, чего он хотел бы больше, чем одобрения Джеймса Харриса.
Затем где-то позади звуков, издаваемых домом, она услышала, как открылось окно. Звук пришел откуда-то дальше по коридору, из-за закрытой двери спальни дочери, и Патриция немедленно поняла, что Кори выскользнула из дома.
Это было как прозрение. Неудивительно, что по утрам Кори выглядела такой уставшей. Не удивительно, что она вечно витает в облаках. Каждую ночь она сбегала из дому, чтобы встретиться с каким-то парнем. Патриция была настолько захвачена событиями, связанными со Слик и Джеймсом Харрисом, что совсем упустила из виду тот факт, что в ее доме было два подростка, а не только Блю. И было много обычных повседневных рисков, о которых следовало беспокоиться их матери.
Она откинула одеяло, сунула ноги в тапочки и пошла вдоль дверей второго этажа. Из комнаты Кори раздавалось приглушенное ритмичное постукивание, и мать поняла: это не Кори выскочила из дома, это ее парень проник к ней. Патриция включила свет в коридоре и распахнула дверь в комнату дочери.
Поначалу Патриция не поняла, что видит в лучах бьющего из коридора света.
Два бледных обнаженных тела лежали на кровати. То, что ближе к ней, было Джеймсом Харрисом, его мускулистая спина и ягодицы ритмично двигались, пульсируя подобно сердцебиению. Он стоял на коленях между длинных ног девушки с плоским животом и с упругими, вздернутыми, недостаточно развитыми подростковыми грудями. Его рот касался внутренней поверхности ее бедра рядом с лобком. Ее волосы разметались по подушке, глаза были полуприкрыты в экстазе, на губах блуждала самозабвенная улыбка. Патриция раньше никогда не видела такой улыбки на лице Кори.

Глава 35

Патриция бросилась к дочери, принялась трясти ее за плечи, хлестать по щекам.
– Кори! – кричала она. – Кори! Очнись!
Но эта непристойность все продолжалась, они двигались, слившись воедино и пульсируя, как огромный мешок крови. Кори тихонько мяукнула от удовольствия и одной рукой потянулась вниз, легонько скользнув по животу, к лобковым волосам, Патриция схватила ее за запястье и отдернула, Кори начала извиваться, и Патриция поняла, что первым делом надо убрать голову Джеймса Харриса, лежащую между ног дочери, посмотрела на него, и желудок предупреждающе сжался, подступала тошнота.
Крепко сжав губы, она отпустила разгоряченную руку своего ребенка и попыталась оттащить Харриса. Она схватила его за плечи, но он сопротивлялся, стараясь не отрываться от Кори. Чувствуя себя полной идиоткой, Патриция подняла с пола футбольную бутсу и со всей силы стукнула ею по мужской голове. Первый удар был слабым и не достиг желаемого эффекта, она стукнула еще раз, сильнее, но только после третьего удара услышала глухой звук, говорящий о том, что она наконец-то попала по черепу.
Она принялась вновь и вновь бить по нему бутсой дочери, выкрикивая:
– Прочь! Прочь! Прочь от моей девочки!
Сосущий слюнявый звук взорвал комнату – звук разрываемого надвое сырого стейка. – Джеймс Харрис уставился снизу вверх с открытым ртом и остекленевшим взглядом, как деревенский кузен-дурачок, и что-то черное и нечеловеческое свисало из разверстой дыры в нижней части лица, откуда на кровать капала вязкая кровь. Он попытался сфокусировать свой взгляд на Патриции, которая стояла, держа бутсу у уха, готовая в любую минуту вновь пустить ее в дело.
– Э-э, – тупо произнес он.
Потом рыгнул, и струйка крови, смешанная со слюной, скатилась по отростку, болтающемуся под его подбородком. Затем отросток начал скручиваться, медленно исчезая во рту, покрытом запекшейся кровью.
«Боже, – подумала Патриция. – Я сошла с ума», – и резко опустила бутсу. Джеймс Харрис поднялся, одной рукой перехватил ее за запястье, второй – за горло и отбросил к противоположной стене. Удар пришелся между лопаток, вышиб весь воздух из легких и подбросил язык к нёбу. В следующую секунду монстр оказался над ней, дыхание его было горячим и прерывистым, а его предплечье давило на ее горло. Он был сильнее и быстрее ее, и она обмякла, словно добыча.
– Это ты во всем виновата, – прорычал голос, хриплый и невнятный из-за переполнявшей рот жидкости.
Кровь покрывала произносившие слова губы, и горячие брызги летели Патриции в лицо. Она знала: это правда. Это. Всё. Ее. Вина. Она подвергла своих детей опасности, она пригласила это существо в свой дом. Она была настолько одержима детьми из Сикс-Майл и Блю, что не подумала, что и Кори может грозить опасность. Мать сама привела детей в лапы чудовища.
Она видела, как по его горлу с каждым глотательным движением все ниже и ниже опускается сжавшееся в комок приспособление, при помощи которого он сосал кровь ее дочери.
– Ты сказала, что это должно остаться между нами.
Она вспомнила, что действительно сказала это в машине, сказала только для того, чтобы задержать его, выгадать время, заглушить его подозрения, но она сказала это, и для него ее слова прозвучали как еще одно приглашение. Она ввела его в свой дом. Она заслужила то, что получила. Она, но не ее дочь.
– Кори… – только и смогла выдавить она из себя, пока его рука все сильнее и сильнее пережимала ее горло.
– Посмотри, что ты с ней сделала! – прошипел он и повернул ее голову, чтобы она могла видеть кровать.
Кори лежала, сжавшись в позу эмбриона, подтянув к груди руки и ноги, мускулы ее безвольно сокращались и расслаблялись, словно в шоке. Под ней расползалось по матрасу темное пятно. Патриция прикрыла глаза, ожидая, когда пройдет тошнота.
– Мам? – позвал из коридора Блю.
Оба в оцепенении уставились друг на друга: он был совершенно голый, с залитой кровью грудью и шеей, она – в одной ночной сорочке, даже без лифчика; дверь на четверть приоткрыта. Они не двигались.
– Мам? – еще раз позвал Блю. – Что происходит?
– Сделай что-нибудь, – одними губами произнес Джеймс Харрис.
Она протянула руку и дотронулась кончиками пальцев до его руки у своего горла. Рука отодвинулась и отпустила ее.
– Блю, – сказала Патриция, выходя в коридор и молясь про себя, чтобы брызги крови Кори, которые она ощущала на своем лице, не были заметны. – Возвращайся в кровать.
– С Кори что-то не так? – спросил Блю, продолжая стоять возле двери.
– Твоя сестра заболела. Но скоро она поправится. Пожалуйста, иди спать. Сейчас ей лучше побыть одной.
Решив, что здесь не происходит ничего, что заслуживало бы его внимания, Блю молча развернулся, зашел в спальню и закрыл за собой дверь. Патриция шагнула обратно в комнату Кори и включила свет как раз вовремя, чтобы заметить голого Джеймса Харриса, сидящего на корточках на подоконнике. К животу он прижимал комок из своей одежды, все это напоминало сцену из какого-то фарса: любовник жены сбегает от разъяренного мужа.
– Сама напросилась. – С этими словами монстр исчез, оставив после себя лишь пустой черный прямоугольник ночи.
Кори захныкала. Патриция много раз слышала этот звук – он означал, что дочери снится кошмар. Будучи не в силах больше ничем помочь, мать тоже глухо застонала в ответ. Она подошла ближе к кровати и рассмотрела рану на внутренней стороне бедра. Та выглядела опухшей, словно туда попала инфекция, и она была не единственной. Повсюду вокруг были соединенные между собой синяки и поджившие, затянувшиеся ранки, испещрявшие кожу словно пунктиром. Их края были неровными и рваными. Патриция поняла: все это происходило и раньше. Много раз.
Голова была полна летучих мышей, которые визжали и натыкались друг на друга, разрывая все связные мысли в клочья. Патриция даже не осознавала, как нашла камеру и сделала снимки, как добралась до ванной, как стояла перед раковиной, наливая теплую воду на губку, как промыла рану Кори и нанесла банеоцин. Свежую рану лучше было перевязать, но тогда Кори сразу бы догадалась, что мать знает все про происходящую непристойность, а эту черту Патриция не готова была переступить. Только не со своей дочерью. Не сейчас.
Все вокруг было поразительно нормальным. Она ожидала, что дом взорвется, весь задний двор провалится в гавань, Блю появится из своей комнаты с большим чемоданом и заявит, что едет в Австралию. Но беспорядок в комнате Кори царил тот же, что всегда, и лампа в виде парусника, как обычно, горела на столике в прихожей, и Пёстрик привычным движением поднял голову со своей лежанки, зазвенев жетонами на ошейнике, и свет на крыльце погас как ни в чем не бывало, когда знакомо щелкнул выключатель.
В ванной Патриция с остервенением терла лицо губкой, стараясь не смотреть в зеркало. Она терла, пока не почувствовала боль. Терла, пока лицо не покраснело, словно кусок сырого мяса. Хорошо. Она подняла руку и ущипнула себя за левое ухо, выкручивая его, и это тоже было приятно. Она вернулась в спальню и, не зажигая свет, легла в постель и лежала, глядя в потолок, зная, что никогда не уснет.
Сама во всем виновата. Ее вина. Ее вина…
Вина, предательство, тошнота – все скрутилось в единый комок, выворачивая внутренности наизнанку. Патриция едва успела добежать до ванной, прежде чем ее стошнило.

На следующее утро ей пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы не изменить своего обычного поведения с дочерью. Сама Кори была такой же, как и каждое утро: угрюмой и неразговорчивой. Патриция не чувствовала рук, собирая Кори и Блю в школу. Затем она села около телефона и принялась ждать.
Первый звонок раздался ровно в девять. Она не смогла заставить себя взять трубку, сработал автоответчик.
– Патриция, – послышался голос Джеймса Харриса. – Ты там? Нам надо поговорить. Я должен объяснить тебе, что происходит.
Был теплый солнечный октябрьский день. Ярко-голубое безоблачное небо защищало ее. Но существовал телефон. И он зазвонил снова. И снова сработал автоответчик.
– Патриция, ты должна понять, что произошло.
Джеймс Харрис позвонил еще три раза, и на третий она сняла трубку.
– Как долго?! – не выдержала она.
– Успокойся и выслушай меня. Я все тебе расскажу.
– Как долго? – повторила она.
– Патриция, – спокойно проговорил он. – Я хочу, чтобы ты видела мои глаза и знала, что я честен с тобой.
– Просто скажи мне, как долго, – воскликнула она и, к собственному удивлению, обнаружила, что голос ее дрогнул, лицо сморщилось, а до подбородка докатились слезы. Челюсть свело, она не могла закрыть рот, в груди зарождался дикий вопль, который хотел вырваться наружу.
– Я рад, что ты все узнала. Я так устал прятаться. Но все, что я говорил тебе вчера, – правда.
– Что?
– Что я ценю тебя. Ценю твою семью. Я все еще твой друг.
– Что ты сотворил с моей дочерью? – сумела выговорить она.
– Я так сожалею, что ты увидела это. Знаю, что ты, должно быть, смутилась или испугалась, но это такая же моя особенность, как глаза. Некоторые мои органы функционируют неправильно, время от времени я вынужден пользоваться чьей-то кровеносной системой, чтобы отфильтровать свою кровь. Я не вампир, я не пью ее, это как пользоваться аппаратом для диализа, разве что более естественно. И клянусь, никто при этом не испытывает никакой боли. Напротив, насколько я могу судить, это даже приятно. Тебе нужно понять, я бы никогда не причинил Кори боль. Она сама согласилась. Ты должна знать, что, когда я рассказал ей о себе, она сама пришла и вызвалась помочь. Поверь, я бы никогда не сделал ничего против ее воли.
– Что ты такое?
– Я одинок. Я так долго был совсем один.
Патриция не услышала в его голосе раскаяния, лишь жалость к себе. Она слишком часто слышала, как Картер жалеет себя, чтобы спутать это с чем-то еще.
– Что тебе нужно от нас?
– Ты мне небезразлична. Я забочусь о твоей семье. Я вижу, как Картер обращается с тобой, и это сводит меня с ума. Ему наплевать на все, чем я бы очень дорожил. Блю очень хорошо ко мне относится, а Кори уже так много сделала для меня, что я вовек буду ей благодарен. Хотелось бы думать, что мы могли бы прийти к взаимопониманию.
Он хотел ее семью. В одно мгновение она поняла это. Он хотел заменить Картера. Этот мужчина был вампиром или чем-то настолько близким к нему, насколько можно себе представить. Она вспомнила, как много лет назад сидела в темноте рядом с Мисс Мэри и та говорила:
– Люди, блуждающие по ночам, всегда голодны. Они никогда не перестают брать, и слово «достаточно» им неизвестно. Они заложили свои души и теперь жрут, и жрут, и жрут, и никак не могут остановиться.
Монстр нашел место, в котором смог адаптироваться, с источником пищи поблизости, стал уважаемым членом общины, и теперь ему понадобилась семья, так как он никак не мог остановиться. Он всегда хотел большего. Это знание открыло какую-то неведомую дверцу в ее сознании, и летучие мыши длинным темном потоком хлынули прочь, оставляя голову пустой, тихой и ясной.
Он захотел дом старой миссис Сэвидж и забрал его. Мисс Мэри угрожала ему фотографией, и он устранил ее. Чтобы защитить себя, он напал на Слик. Он скажет все что угодно, лишь бы получить то, чего хочет. Он не знает меры. Очевидно, что в тот момент, когда он поймет, что она догадывается о его планах, ее дети окажутся в смертельной опасности.
– Патриция? – нарушил он затянувшееся молчание.
Она судорожно вдохнула.
– Мне нужно время подумать.
Если быстро повесить трубку, он не услышит перемену в ее голосе.
– Позволь мне зайти, – сказал он, в его голосе послышалась настойчивость. – Я бы хотел лично извиниться перед тобой.
– Нет. – Сжимавшая трубку ладонь внезапно вспотела. Сглотнув комок в горле, Патриция проговорила: – Мне нужно время.
– Пообещай, что простишь меня, – настаивал он.
Надо повесить трубку. С радостным трепетом она поняла, что прямо сейчас может позвонить в полицию. Они приедут к нему, найдут в машине права Франсин, обыщут чердак, и до заката все закончится.
– Обещаю.
– Я доверяю тебе, Патриция. Помни, я никому не причиню вреда.
– Понимаю.
– Я хочу, чтобы ты узнала обо мне все. Когда будешь готова, мне бы хотелось проводить с тобою много времени.
Она гордилась тем, что ее голос прозвучал ровно и спокойно:
– Мне тоже.
– Ах да, – неожиданно воскликнул он. – Сегодня утром со мной произошел курьезный случай.
– Какой? – спросила она, почувствовав, как немеют ее ноги.
– Я нашел в своей машине водительские права Франсин Чапман, – сказал он с удивлением в голосе. – Помнишь Франсин? Которая убиралась у меня? Не представляю, как они попали в мою машину, но позабочусь о них. Странно, правда?
Ей хотелось вонзить ногти себе в щеки и содрать кожу с лица – какой же она оказалась дурой!
– Довольно странно, – проговорила она безжизненным голосом.
– Ну что ж. К счастью, я нашел их. Было бы довольно трудно все это объяснить.
– Да.
– Буду ждать твоего звонка. Но не заставляй меня ждать слишком долго.
Он повесил трубку.
Ее главной обязанностью как родителя было защищать своих детей от монстров. От тех, что прятались под кроватью, сидели в шкафу или поджидали во тьме. Вместо этого она пригласила монстра в свой дом и оказалась слишком слаба, чтобы помешать ему взять то, чего он хотел. Это чудовище убило ее свекровь, развратило мужа, протянуло руки к сыну и дочери.
Она слишком слаба, чтобы остановить его в одиночку, но его необходимо остановить. Осталось не так много людей, к которым можно было обратиться.
Она подняла трубку и набрала номер миссис Грин.
– Да? – ответила та.
– Миссис Грин, не могли бы вы приехать в понедельник вечером в город?
– Зачем?
– Мне нужно, чтобы вы пришли на заседание нашего книжного клуба.

Глава 36

В понедельник около полудня резко похолодало и в небе начали собираться темные плотные тучи. Ветер гонял сухие листья по пустынным улицам Олд-Вилладж. На мосту внезапные порывы набрасывались на машины, заставляя их резко менять полосу движения. К четырем уже стемнело, окна дребезжали в рамах, двери хлопали, ветер ломал ветви дубов и разбрасывал их по улице.
Стекла в окнах палаты Слик жалобно стонали под ударами стихии, внутри было зябко как в холодильнике.
– Сколько это займет времени? – спросила Мэриэллен. – Монике завтра сдавать проект по латыни, и я должна помочь ей построить Парфенон из втулок от туалетной бумаги.
– Мне не нравится находиться вдали от дома, – пожаловалась Китти, пряча руки под одноразовый халат, чтобы хоть немного согреться.
Сквозь расходившиеся полы ее небрежно завязанного халата Патриции был виден коричневый джемпер с двумя отпечатками ладоней, украшенными серебряными блестками, на каждой груди. Под аккуратно застегнутым халатом Мэриэллен виднелась клетчатая блузка. Верхняя лампа была выключена, и флуоресцентная подсветка над изголовьем кровати и над умывальником наполняла палату таинственными тенями. Слик сидела в кровати с накинутым на плечи темно-синим кардиганом с аквамариновыми треугольниками. Патриция постаралась сделать ей макияж, но та все равно выглядела как скелет в жутком парике.
Раздался стук в дверь, и вошла миссис Грин.
– Спасибо, что пришли, – приветствовала ее Патриция.
– Здравствуйте… миссис Грин, – улыбнулась Слик.
Чтобы узнать ее, вошедшей потребовалось какое-то время, и Патриция заметила ужас, мелькнувший в глазах бывшей сиделки, но та тут же успокоилась и проговорила, мило улыбаясь:
– Как вы себя чувствуете, миссис Пейли? Сожалею, что вы заболели.
– Неплохо, благодарю вас.
Миссис Грин устроилась на стуле, держа сумочку на коленях, и в комнате воцарилась тишина. Только ветер стучал в окна.
– Слик, – сказала Мэриэллен. – Ты хотела, чтобы мы навестили тебя, но мне кажется, что ты что-то задумала.
– Прошу у всех прощения, – проговорила Китти. – Но не могли бы мы как-то ускорить события?
Дверь снова открылась, все повернули головы и увидели Грейс. Внутренности Патриции сжались в тугой комок.
Грейс кивнула Слик, затем, скользнув взглядом по миссис Грин и Патриции, сказала:
– Слик, ты позвонила и попросила меня прийти. Но прямо сейчас тут довольно многолюдно. Я загляну как-нибудь в другой раз.
Она развернулась, чтобы выйти, но Патриция воскликнула:
– Нет!
Грейс обернулась, глядя на нее пустыми, ничего не выражающими глазами.
– Не уходи! – раздался слабый голос с кровати. – Пожалуйста…
Оказавшись перед выбором, устроить скандал или сделать что-то, чего ей не хотелось, Грейс выбрала последнее. Она протиснулась между Мэриэллен и Китти и заняла оставшийся свободным стул около самой кровати. Патриция и Слик заранее обдумали это – отсюда ей труднее будет уйти.
– Ну, и? – проговорила Грейс, прерывая затянувшуюся паузу.
– Понимаешь, – сказала Мэриэллен, – это что-то вроде заседания нашего старого «не-совсем-клуба». Вот мы собрались вместе, и в любую минуту кто-нибудь достанет книгу Энн Рул.
Патриция наклонилась к сумке и вытащила из нее «Смерть на закате». Все сдержанно рассмеялись, кроме озабоченной Грейс и миссис Грин, которая не поняла шутки. Смех Слик перешел в приступ кашля.
– Полагаю, мы здесь не просто так? – спросила у нее Китти.
Слик кивнула Патриции, предоставляя ей слово, и она начала:
– Нам нужно поговорить о Джеймсе Харрисе.
– Я только что вспомнила, что у меня назначена встреча, – вставая, проговорила Грейс.
– Грейс, я хочу, чтобы ты услышала это, – настойчиво сказала Патриция.
– Я пришла только потому, что мне позвонила Слик. – Грейс перекинула ремень сумочки через плечо. – Не хочу, чтобы все началось сначала. А теперь прошу извинить меня.
– Я ошибалась, – произнесла Патриция. Грейс остановилась. – Ошибалась насчет Джеймса Харриса. Говоря, что он наркоторговец, я ввела вас всех в заблуждение. Мне очень жаль.
Грейс расслабилась, села и дотронулась спиной до спинки стула.
– С твоей стороны это решительный шаг, – похвалила Мэриэллен. – Но мы все ответственны за это. Мы позволили книгам захватить наше воображение.
– Он не наркоторговец, – продолжила Патриция. – Он вампир.
Китти выглядела так, словно ее вот-вот стошнит. Лицо Грейс потемнело и стало уродливым. Мэриэллен издала глухой смешок, сквозь который выдохнула:
– Что?
– Слик, расскажи им, что с тобой произошло.
– На меня… напали, – выдавила из себя Слик, и тут же ее глаза наполнились слезами и покраснели. – Джеймс Харрис… У Патриции и миссис Грин… была фотография… она принадлежала матери Картера… На ней Джеймс Харрис… в тысяча девятьсот двадцать восьмом году… и он выглядит точно так… как и сейчас…
– Мне действительно пора, – решительно заявила Грейс, встала и направилась к двери.
– Грейс, – обратилась к ней Слик. – Если мы подруги… если мы когда-нибудь были подругами… Выслушай, что я сейчас скажу…
Грейс молча остановилась.
– У меня была фотография… и вырезки из газет… их собирала миссис Грин, – продолжала Слик. – Патриция пришла ко мне с ними… они с миссис Грин считали это доказательством… что он был агентом дьявола… Они хотели пойти к нему в дом… поискать улики, доказывающие, что он… причинял зло детям… но моя гордыня возобладала… И я позвонила ему и попыталась заключить с ним сделку… Сказала, что, если он уедет из города… я все уничтожу и сохраню его секрет… Он напал на меня… он меня… изнасиловал… То, что он… Простите! – Она откинулась на подушку и подняла лицо вверх, чтобы слезы не испортили макияж. Патриция протянула ей скомканную салфетку, и Слик промокнула под глазами. – Я заболела от того, что он… слил в меня… Никто не понимает, что со мной… Доктора не знают, отчего это… Я не могу никому открыть… что он со мной сделал… Он сказал, что, пока я молчу… он не причинит вреда моим детям…
– Мы с миссис Грин пошли к нему в дом, – подхватила ее рассказ Патриция. – На чердаке мы нашли труп Франсин Чапман, упакованный в чемодан. Но сейчас, я уверена, он уже избавился от него.
– Сплошное дурновкусие, – возмутилась Грейс. – Франсин была живым человеком, и использовать ее смерть в своих целях в высшей степени нелепо.
Патриция вытащила снимок, который сделала прошлой ночью. Это был снимок бедра Кори. Вспышка ярко высветила синяк и шрамы вокруг него, выделяющиеся на вымытой коже. Патриция протянула фотокарточку Грейс.
– Он сделал это с Кори.
– Что он сделал с ней? – тихо спросила Китти, приглядываясь.
– Соблазнил ее за моей спиной. Месяцами он развращал мою дочь, обхаживал ее, питался ею и заставлял ее думать, что ей это нравится. Он говорит, что состояние его здоровья заставляет его пользоваться чужой кровеносной системой, чтобы очищать свою кровь, что-то вроде диализа. По-видимому, этот процесс вызывает у его жертв чувство эйфории. Они подсаживаются на это.
– Такие же отметины находили у детей в Сикс-Майл, – вставила миссис Грин.
– Такая же отметина, как сказал Беннетт, была найдена на теле миссис Сэвидж, когда она умерла, – добавила Патриция.
– Я думала, он не будет… трогать наших детей, если я буду молчать, – сказала Слик. – Но он напал на Кори… Следующей может стать… любая из вас. Его голод не знает границ.
– Прежде у нас были лишь подозрения, – подвела итог Патриция. – Пропала Франсин, Орвилл Рид покончил с собой, Дестини Тейлор тоже. Но мы с Китти видели труп Франсин на чердаке. И он напал на Слик, напал на мою дочь. Он обхаживает Блю. Он хочет меня.
– Ты действительно видела труп Франсин на чердаке? – спросила Мэриэллен у Китти.
Китти смотрела вниз на свои обтянутые бумажной тканью колени.
– Скажи ей, – попросила Патриция.
– Он сломал ей руки и ноги, чтобы запихнуть труп в чемодан, – пробормотала Китти.
– Сколько еще нужно доказательств, чтобы вы поняли, что всем нам грозит опасность? – спросила Патриция. – Наши мужья считают его лучшим другом, но под самым нашим носом он берет все, что ему вздумается. Сколько еще мы будем ждать, прежде чем решимся что-то сделать? Он охотится за нашими детьми.
– Вы можете считать меня старомодной, – фыркнула Грейс. – Но сначала ты сообщила полиции, что он растлевает детей. Потом сказала нам, что он наркоторговец. Теперь оказывается, что он – граф Дракула. Патриция, твои фантазии слишком дорого обходятся окружающим. Ты помнишь, что случилось со мной?
– Помню, – проговорила Патриция сквозь зубы. – Знаю, я сломала тебе жизнь. Бог мой, Грейс! Я знаю, что все испортила, и наказана за это. Но мы постоянно бежим от трудностей. А теперь мы ждали так долго, что, я боюсь, обычные методы избавиться от него уже не сработают. Слишком глубоко он укоренился в Олд-Вилладж.
– Увольте, – фыркнула Грейс.
– Я готова на коленях умолять тебя о помощи, – сказала Патриция.
– Только не говори мне, что все остальные верят этим бредням, – удивилась Грейс.
Китти и Мэриэллен старались не смотреть ей в глаза.
– Китти, – обратилась Патриция. – Мы с тобой видели, что он сделал с Франсин. Я знаю, как ты напугана, но подумай, сколько пройдет времени, прежде чем он сообразит, что ты тоже была на его чердаке? Как ты думаешь, как скоро после этого он придет за твоей семьей?
– Не говори так! – воскликнула Китти.
– Такова правда. И мы больше не можем от нее прятаться.
– Но я не совсем понимаю, что ты хочешь от нас, – вступила в разговор Мэриэллен.
– Ты говорила, что хочешь жить в месте, где люди приглядывают друг за другом, заботятся о соседях, – повернулась к ней Патриция. – Но что толку наблюдать, если потом не действовать?
– Мы просто клуб любителей книг, – ответила Мэриэллен. – Что же мы сможем сделать? Зачитать его до смерти? Напугать использованием ненормативной лексики? Ты ведь понимаешь, что к Эду обратиться мы уже не можем.
– Думаю… это уже пройденный этап, – подала голос Слик.
– Тогда не понимаю, о чем мы говорим, – констатировала Мэриэллен.
Патриция высказала то, что обдумала уже давно:
– Когда мы пытались что-то сделать в прошлый раз, кое-что стало очевидным: мужчины держатся вместе. А сейчас их дружба с Джеймсом Харрисом намного сильнее, чем была тогда. Есть только мы.
Грейс подтянула ремешок сумочки повыше на плечо и оглядела комнату.
– Я ухожу, пока это не стало еще более абсурдным. – Она кивнула Китти и Мэриэллен. – И думаю, вам обеим следует пойти со мной, пока не сделали что-нибудь, о чем пожалеете.
– Грейс, – тихо и спокойно произнесла Китти, разглядывая свои колени. – Если ты продолжишь обращаться со мной как со слабоумной, я тебя отшлепаю. Я взрослая женщина, такая же, как и ты, и я видела труп Франсин Чапман на чердаке.
– Приятного вечера, – сказала Грейс, направляясь к двери.
Патриция кивнула миссис Грин. Та встала на пути Грейс.
– Миссис Кавана, вы считаете меня мусором?
Грейс бросила на нее такой высокомерный оценивающий взгляд, какого ни одна из присутствующих никогда раньше у подруги не видела.
– Прошу прощения? – ледяным тоном проговорила она.
Но миссис Грин не было никакого дела до ее ледяного высокомерия.
– Вы, должно быть, считаете меня мусором, – повторила она.
Грейс сглотнула, настолько возмущенная, что даже не смогла облечь в слова свои мысли.
– Я ничего подобного не говорила, – выдавила она.
– Вы поступаете не по-христиански. Несколько лет назад я пришла к вам как мать и как женщина и умоляла вас вмешаться, так как этот человек охотился на детей в Сикс-Майл. Я просила совершить простое действие – пойти со мной в полицию и рассказать все, что вы знали. Я рисковала своей работой и деньгами, что кормят мою семью, придя к вам. А вы… Вы знаете хотя бы, как зовут моих детей?
Грейс не сразу поняла, что миссис Грин ожидает ее ответа.
– М-м-м… Авраам, – пролепетала Грейс, судорожно пытаясь вспомнить. – И, думаю, Лили…
– Первого звали Гарри. Он умер. Гарри-младший, Роуз, Хин, Джесси и Аарон. Вы даже не знаете, сколько у меня детей, но это вполне ожидаемо. Но вы должны мне. Вы защитили себя, но вы и пальцем не шевельнули ради детей Сикс-Майл, потому что они для вас ничего не значат. Что ж… Теперь он охотится за вашими детьми. Дочь миссис Кэмпбелл – одна из вас. А миссис Пейли вроде как ваша подруга, не так ли? Миссис Скраггс видела тело Франсин в чемодане. Из чего вы сделаны, миссис Кавана, что позволяет вам так просто бросить ваших подруг?
Все молча наблюдали, как на лице Грейс отобразилась дюжина разных эмоций, как она лихорадочно перебирала сотни различных вариантов ответа, губы ее дрожали, подбородок дергался, жилы ходили по шее. Сжав челюсти, миссис Грин пристально смотрела на нее. Затем Грейс протиснулась мимо бывшей сиделки, выскочила в дверь и захлопнула ее за собой.
В наступившей тишине никто не шелохнулся. Лишь было слышно, как свистит ветер сквозь неплотно пригнанный уплотнитель окна.
– Вы правы… – сказала Слик. – Все мы… струсили и пожертвовали детьми Сикс-Майл… ради наших собственных. Мы… запутались и испугались… Как сказано в притчах Соломона: «Что возмущенный источник… и поврежденный родник, то праведник… падающий пред нечестивым». Мы дрогнули… Нам хотелось верить… что Патриция не права, потому что это значило, что нам не придется… что-то предпринимать.
Патриция решила, что наступил подходящий момент подтолкнуть их к следующему шагу:
– Не знаю, какое слово более точно определяет его суть: вампир или монстр, но я уже дважды видела его истинную суть. Один раз это почувствовала Слик. Он не такой, как мы. Он живет уже очень долго. Он силен. Он может видеть в темноте.
– Силой воли он подчиняет себе животных, – добавила миссис Грин.
Патриция взглянула на нее через плечо. Обе они подумали о крысах, о вони, которая держалась в доме несколько дней, о Мисс Мэри в больнице, покрытой ранами, смазанными йодом, о том, как она дышала через трубку. Патриция кивнула:
– Я думаю, вы правы. А чтобы жить, ему нужно пропускать свою кровь через простых людей. Они становятся зависимыми от этого. Прямо сейчас Кори смогла бы ударить меня ножом в спину ради того, чтобы он вновь присосался к ней. Настолько от этого хорошо. Он получил все, что пожелал, зачем же ему останавливаться самому? Остановить его должны мы.
– Повторюсь, – сказала Мэриэллен. – Мы клуб любителей книг, а не детективное агентство. Если он настолько сильнее нас, то нечего и пытаться.
– Ты думаешь… мы не сможем ему противостоять? – спросила с кровати Слик. – У меня трое детей… И кто-то, мужчина, кто никогда не знал чувства материнства… Ты думаешь, он сильнее меня? Могущественнее меня? Он считает, что в безопасности… потому что думает так же, как ты… Он смотрит на Патрицию и думает, что все мы лишь стайка беззаботно щебечущих пташек… Он видит только нашу оболочку и думает, что мы такие и есть: милые южные леди. И вот что я вам скажу: в южных леди нет ничего милого.
Вновь наступила долгая пауза, которую прервала Патриция:
– У него есть слабость – он одинок. Он не связан с другими людьми, у него нет ни родных, ни друзей. Если кто-то из нас однажды пропустит свою очередь подвозить детей в школу, у наших домов одна за другой начнут останавливаться машины и все будут спрашивать, всё ли у нас в порядке. А он одиночка. Если мы заставим его исчезнуть, совсем исчезнуть, навсегда, некому будет задавать вопросы. Будет сложно пережить один или два дня, но потом все успокоится – и все будет так, как будто его никогда и не существовало.
Пожав плечами, Мэриэллен закинула назад голову, устремив глаза к потолку.
– Вот вы сидите тут и считаете все это нормальным? Нас шесть женщин. Пять, так как Грейс вряд ли вернется. Китти, я хочу сказать, что ты даже не в состоянии открутить крышку от банки, твой муж делает это за тебя.
– Все это… совсем не о том, – проговорила Слик, глаза ее сверкали. – Это не касается наших мужей… или кого-то еще. Это касается нас. Мы должны понять… сможем ли мы преодолеть путь. Вот что важно… не наши деньги, или внешность, или наши мужья… Сможем ли мы преодолеть путь?
– Мы не сможем убить человека, – сказала Мэриэллен.
– Он не человек, – возразила миссис Грин.
– Послушайте меня, – продолжала Слик. – Если бы в нашем городе… обнаружилась свалка токсичных отходов… вызывающих рак… мы бы не остановились, пока не избавились бы от них… Это то же самое. Никакой разницы. На кону безопасность наших семей… жизни наших детей. Готовы ли вы бросить… вызов этому?
Мэриэллен наклонилась и дотронулась до ноги Китти. Китти оторвалась от изучения своих коленей.
– Ты правда видела Франсин на чердаке? Не лги мне. Ты уверена, что это была она? Не игра теней, не манекен, не реквизит для Хеллоуина?
Вся сжавшись, Китти кивнула.
– Стоит мне закрыть глаза, как я вижу ее в этом чемодане, завернутую в пленку, – простонала она. – Мэриэллен, я не могу спать…
Несколько секунд Мэриэллен внимательно вглядывалась в ее лицо, затем откинулась назад.
– Как мы это сделаем? – спросила она.
– Прежде чем продолжить, – прохрипела Слик, – мы должны всё прояснить, проговорить… и больше никогда к этому не возвращаться. Каждая должна подтвердить… После этого… обратного пути не будет.
– Аминь, – ответила миссис Грин.
– Конечно, – согласилась Патриция.
– Китти? – спросила Слик.
– Да поможет мне Бог, да. – Китти судорожно выдохнула.
– Мэриэллен?
Мэриэллен не ответила.
– Следующей его жертвой станет Кэролайн, – сказала Патриция. – Затем Алекса. Потом Моника. Он сделает с ними то же, что сделал с Кори. Это просто голод, Мэриэллен. Он будет жрать, жрать и жрать, пока совсем ничего не останется.
– Я не буду делать ничего противозаконного.
– Мы за пределами закона. Мы защищаем свои семьи. Мы сделаем все, что потребуется. Ты тоже мать.
Все смотрели на Мэриэллен. Ее спина напряглась, а потом внутренняя борьба закончилась и плечи ее поникли.
– Хорошо, – вымолвила она.
Патриция, Слик и миссис Грин обменялись взглядами. Патриция восприняла это как знак продолжать.
– Нужна ночь, когда никто не сможет нам помешать. На следующей неделе состоится игра Каролина – Клемсон. Все население штата будет приковано к телевизорам, с первой до последней минуты. Тогда-то мы это и сделаем.
– Сделаем что? – Голос Китти был еле слышен.
– Я прочитала о них все, что смогла достать. – Патриция вытащила из сумочки стандартную черно-белую тетрадку для сочинений. – Обо всех видах вампиров. Миссис Грин и я составили список того, в чем сходятся все авторы. Есть масса суеверий как сотворить вампира, и столько же о том, как его убить: яркий солнечный свет, кол в сердце, обезглавливание, серебро.
– Мы можем считать, что он зло, но не настоящий вампир, – возразила Мэриэллен. – Он вполне может быть, как тот Вампир из Сакраменто, который просто думал, что он вампир.
– Нет, – сказала Патриция. – Больше мы не должны попадаться на это. Он нечто противоестественное, и мы должны убить его правильно, чтобы он не смог вернуться. Он недооценивает нас, но мы не должны недооценивать его.
В этой стерильной больничной палате с пластиковыми стаканчиками и соломинками, со свисающим с потолка телевизором, с открытками с пожеланиями здоровья на подоконнике, ее слова звучали дико. Члены «не-совсем-клуба» оглядели друг друга: у каждой была удобная обувь на ногах, около каждой стояла вместительная сумочка с очками для чтения, блокнотом и шариковой ручкой – и поняли, что перешли черту.
– Мы должны будем вбить ему кол в сердце? – спросила Китти. – Сомневаюсь, что способна на это.
– Никаких колов, – успокоила ее Патриция.
– О, слава богу. Ой, прости, Слик.
– Не думаю, что это его убьет, – сказала Патриция. – В книгах говорится, что вампиры днем спят, но он днем бодрствует. Солнце режет ему глаза, и он начинает чувствовать себя некомфортно, но ему совершенно необязательно лежать днем в гробу. Сведения из книг нельзя воспринимать слишком буквально.
– Тогда что мы должны сделать? – спросила Китти.
– Мисс Мэри подсказала мне, как можно его убить. Но самым сложным будет заманить его туда, где мы должны будем это совершить.
– Я не хочу показаться пессимистом, – сказала Мэриэллен. – Но если все, что ты тут рассказала про него, правда – он подозрителен, обладает обостренными чувствами, быстрый, сильный, – как вообще мы сможем подобраться к нему достаточно близко?
Страх сделал голос Патриции чистым и звонким:
– Я дам ему то, что он хочет. Я дам ему себя.

Глава 37

Патриция сказала мужу, что Кори употребляет наркотики. Девочка чувствовала себя настолько ужасно и к тому же оказалась так сбита с толку Джеймсом Харрисом, что Картер сразу же поверил. Помогло и то, что это был один из самых страшных его ночных кошмаров.
– Это твои гены, – сказал он, когда они собирали сумку дочери для поездки в больницу. – С моей стороны ни у кого никогда не было подобных проблем.
«Не было, – согласилась про себя Патриция. – Твой дедушка всего лишь убил человека и закопал его на заднем дворе».
Она молилась о прощении. Усердно молилась. Потом они отвезли Кори в «Южные сосны» – местный психиатрический центр, где лечили от наркозависимости.
– Вы позаботитесь, чтобы она находилась под наблюдением двадцать четыре часа в сутки? – спросила Патриция у дежурного администратора.
Главный страх – что ее Кори поступит так же, как и другие дети. Невозможно было не думать о Дестини Чайлд и зубной нити, о Латаше Бёрнс и ноже, об Орвилле Риде, шагнувшем под грузовик. У семьи Кэмпбеллов были деньги, и это повышало шансы на благоприятный исход, но матери не нужны шансы, когда дело касается ее дочери. Нужна уверенность.
Попытки поговорить с Кори, извиниться, что-то объяснить ничего не дали. Патриция старалась изо всех сил, но то ли из-за действий Джеймса Харриса, то ли от того, чем напичкали дочь врачи, но она словно вообще не замечала, что не одна в комнате.
– Некоторые из них такое творят, – поделился дежурный администратор. – Я видел, как один парнишка при поступлении сломал нос матери. А другие просто замыкаются в себе.
Кэмпбеллы вернулись домой, и стоящая там тишина оглушила Патрицию, напомнив об ущербе, который она нанесла своей семье. Ее захватила потребность покончить со всем этим как можно быстрее. Ей нужно вернуть свою семью, склеить все, что разбилось, пока не стало слишком поздно. Это лишь вопрос времени: еще немного – и наступит предел, за которым ничего нельзя будет исправить.
Был уже вечер, но Картер ушел в офис, чтобы погрузиться в работу. Через полчаса раздался телефонный звонок. Патриция сняла трубку.
– Где Кори? – раздался голос Джеймса Харриса.
– Она больна.
– Она бы не заболела, если бы осталась со мной. Я могу вылечить ее.
– Мне нужно время, – повторила Патриция. – Мне нужно время, чтобы со всем разобраться.
– А что должен делать я, пока ты колеблешься и копаешься в себе?
– Ты должен быть терпеливым. Мне трудно, это вся моя жизнь. Моя семья. Это весь мой мир.
– Думай быстрее.
– Подожди до конца месяца, – попросила она, стараясь выгадать время.
– Даю тебе десять дней, – отрезал он и повесил трубку.
Она старалась как можно чаще бывать рядом с Блю. Она и Картер спросили сына, есть ли у него вопросы, попытались объяснить, что в случившемся нет его вины и что через неделю или две, когда врачи разрешат, он сможет навестить Кори, но он почти не разговаривал. Патриция сидела рядом с ним, пока он играл в компьютерные игры в кабинете. Его пальцы бегали по клавиатуре, перемещая разноцветные фигуры и линии на экране.
– Что делает эта кнопка? – спрашивала она, указывая на одну из клавиш. Или удивлялась какому-нибудь показателю на экране: – А этот индикатор в верхнем углу экрана? Он показывает, что ты выигрываешь? Солидный счет.
– Это нанесенный мне ущерб.
Ей так хотелось сказать, что она очень сожалеет, что не защитила лучше его и Кори. Но стоило ей начать говорить, получалось что-то похожее на прощальную речь, и Патриция замолкала. Пусть сын проживет еще одну беззаботную неделю.
Суббота наступила прежде, чем Патриция успела как следует подготовиться, и она проснулась в испуге. Чтобы чем-то занять себя, она прибралась в комнате Кори. Перестелила постель, собрала разбросанную по полу одежду, постирала и разложила аккуратными стопками в ящики комода, погладила все платья и повесила их в шкаф, нашла родные футляры от всех CD-дисков. Подобрала с ковра мелочи на восемь долларов и шестьдесят три цента и сложила монеты в банку, чтобы дочь сразу нашла их, когда вернется домой.
Около четырех Патриция заметила, что Картер стоит в дверях, наблюдая за ней.
– Пора выходить, Патти. Если мы хотим посмотреть предматчевый репортаж, разминку и выход команд.
Планировалось, что они будут смотреть футбол вместе с Лиландом и детьми Пейли в центре города, неподалеку от больницы.
– Иди. Мне надо кое-что доделать.
– Ты уверена, что не хочешь пойти с нами? Неплохо ради разнообразия заняться чем-нибудь нормальным. Жутко, что ты постоянно сидишь одна дома.
– Мне приходится быть жуткой. – Она ответила на его настороженный взгляд своей «улыбкой бравого солдата». – Приятно провести время.
– Люблю тебя, – сказал Картер.
Это застало Патрицию врасплох, и она на минуту замешкалась, вспоминая, что поведал ей Джеймс Харрис об отлучках мужа из города, и задумавшись, много ли правды было в тех словах? Она сделала над собой усилие и ответила:
– И я тебя люблю.
Он ушел, она подождала, пока не услышала, как его машина отъехала с подъездной дорожки, а потом приготовилась умереть.
Сосало под ложечкой. Все тело было опустошено, его била дрожь, к горлу подступала тошнота, голова кружилась. Все вокруг расплывалось и казалось нереальным, готовым в любой момент исчезнуть.
Перед зеркалом в ванной Патриция надела новое черное бархатное платье. Оно было тесным и пугающим, обнимало ее в самых неподходящих местах, заставляло стесняться своих новых форм. Она поправила его, одернула вниз, где-то затянула, где-то поправила застежки, разгладила. Наряд облепил ее как черная кошачья шкура. В нем она чувствовала себя более обнаженной, чем без одежды.
Зазвонил телефон. Она сняла трубку.
– Итак?
– Нужно встретиться. Я приняла решение.
Наступила долгая пауза.
– И?..
– Я решила, что хочу того, кто меня ценит. К половине седьмого буду у тебя.
Подводка для глаз, легко подчеркнуть брови, тушь и намек на румяна. Патриция промокнула губную помаду салфетками «Клинекс» и бросила покрасневшие бумажные шарики в мусорное ведро. Она причесалась, приподняла волосы у корней, чтобы придать им объем, и сбрызнула получившуюся прическу лаком. Глаза защипало от попавших в них капелек, и она широко раскрыла веки, стараясь проморгаться. Зеркало отразило совершенно незнакомую женщину. Она не стала надевать сережки или какие-либо другие украшения. Сняла обручальное кольцо. Покормила Пёстрика и написала Картеру записку, сообщив, что пришлось срочно убежать в больницу к Слик и что, вполне вероятно, она останется там на ночь, и вышла из дома.
На улице холодный ветер трепал деревья. Машины сплошной линией окружили квартал – все собрались смотреть матч Клемсон – Каролина у Грейс. Беннетт как выпускник этого университета был убежденным болельщиком Клемсона и каждый год собирал у себя на просмотр лиги колледжей большую компанию. «Интересно, – подумала Патриция, – как он справится с собою, когда все вокруг будут пить. Не заставит ли это его взяться за старое?»
Черный ветер гонял по гавани волны в белых пенных шапках. Она миновала Альгамбра-холл и вгляделась в дальний конец парковки, почти у воды. Минивэн был там. Ей показалось, что она разглядела внутри несколько сгорбленных силуэтов. Отсюда они выглядели трогательно маленькими.
«Друзья, – мысленно попросила Патриция, – будьте со мной».
Дом Джеймса Харриса мрачно темнел. Лампочка на крыльце не горела, светилось только окно в гостиной. Она решила: это сделано специально, чтобы никто не видел, как она войдет. Подъездные дорожки окрестных домов были заполнены машинами, и, когда она подошла к крыльцу, из всех окон донеслись громкие возгласы. Выброс мяча. Игра началась.
Она постучала в парадную дверь, и Джеймс Харрис открыл, освещаемый сзади тусклым светом, поступающим из гостиной. Оттуда же долетали звуки радио, которое мурлыкало какую-то классическую мелодию, сопровождаемую нежными всплесками фортепьянных аккордов. Словно запертая в клетке птица, сердце Патриции бешено забилось в груди, когда хозяин впустил ее в дом и задвинул засов.
Не двигаясь они стояли в полумраке прихожей. Выдержав паузу, женщина начала говорить:
– Ты причинил мне боль. Ты напугал меня. Ты причинил боль моей дочери. Ты заставил моего сына лгать. Ты причинил боль людям, которых я знаю. Но те три года, что ты здесь, кажутся мне более реальными, чем все двадцать пять лет моей замужней жизни.
Он поднял руку и провел пальцами по ее подбородку. Она не отстранилась и даже не вздрогнула. Она старалась не вспоминать, как он кричал ей в лицо, орошая его каплями крови ее дочери, дочери, которая будет вечно страдать из-за его голода.
– Ты сказала, что приняла решение. Итак, чего ты хочешь, Патриция?
Она прошла мимо него в гостиную. Аромат ее духов оставался в воздухе. Убираясь в комнате Кори, она нашла флакончик «Опиума». Патриция почти никогда не пользовалась духами. Она остановилась у камина и повернулась к нему спиной.
– Я устала оттого, что мой мир так мал. Стирка, готовка, уборка, глупые женщины, обсуждающие дрянные книги. Всего этого мне уже недостаточно.
Он сел в кресло напротив, расставив ноги и положив руки на подлокотники, и внимательно наблюдал за ней.
– Я хочу, чтобы ты сделал меня такой, как ты. – Она понизила голос до шепота: – Хочу, чтобы ты сделал со мной то же, что делал с моей дочерью.
Он смотрел на нее, его глаза скользили по ее фигуре, охватывая каждый изгиб, она чувствовала себя выставленной напоказ, испуганной и даже слегка возбужденной. Но тут Джеймс Харрис поднялся, подошел и рассмеялся ей в лицо.
Его смех словно пощечина отбросил ее на полшага назад. Раскаты хохота отражались от стен и, пойманные в ловушку, с удвоенной или утроенной силой вновь и вновь настигали ее, нанося удары по ушам. Устав от собственного смеха, он в изнеможении плюхнулся обратно в кресло, посмотрел на нее с безумной ухмылкой на лице и вновь расхохотался.
Она не знала, что делать. Она чувствовала себя маленькой и униженной. Наконец, чуть не задохнувшись от смеха, он замолчал.
– Ты, должно быть, думаешь, – проговорил он, судорожно хватая ртом воздух, – я самое тупое существо, которое ты когда-либо встречала в своей жизни. Ты явилась сюда разодетая как шлюха и выдала мне такую душещипательную историю о том, как ты хочешь, чтобы я сделал тебя одной из злодеев. Откуда в тебе такое высокомерие? Патриция – гений, а остальные – лишь стайка дураков?
– Неправда, – возмутилась она. – Я хочу быть здесь. Хочу быть с тобой.
Это вызвало еще одну волну безобразного смеха.
– Ты ставишь себя в неловкое положение и оскорбляешь меня. Неужели ты думала, что я поверю во все это?
– Но это правда! – выкрикнула она.
Он ухмыльнулся.
– А я все думал, когда же ты перейдешь к праведному гневу? Посмотри на себя: Патриция Кэмпбелл, жена доктора Картера Кэмпбелла, мать Кори и Блю, унижается, потому что считает себя умнее того, кто живет в десять раз дольше ее. Патриция, я никогда не недооценивал тебя. Если ты сказала Слик, что залезешь в мой дом, я нисколько не сомневался, что ты так и сделала. А уж если ты пробралась в мой дом, то уж наверняка залезла и на чердак и нашла там все, что можно было найти. Думала, ее права станут приманкой? Ты оставишь их в машине, пойдешь в полицию, скажешь, что видела документы Франсин, и полиция явится ко мне и обыщет мою машину, а потом получит ордер на обыск моего дома? В каком печальном сне глупой домохозяйки это могло сработать? Эти книжонки, что вы читали, девочки, совсем запудрили вам мозги.
Она никак не могла унять дрожь в ногах и села на приподнятый кирпичный очаг. Бархатное платье задралось и обтянуло живот и бедра. Она чувствовала себя нелепо.
– С другой стороны, я и переехал сюда потому, что вы все такие тупые. Вы примете кого угодно за честного человека, если он белый и у него есть деньги. С приходом компьютеров и этих новых удостоверений личности мне нужно было пустить здесь корни, и ты облегчила мою задачу. Все, что от меня требовалось, – заставить тебя думать, что мне нужна помощь, и тут же объявилось ваше хваленое южное гостеприимство. Вы все не любите говорить о деньгах, не так ли? Это низко. Но стоило мне немного помахать ими вокруг, и вам всем захотелось ухватить их, и никому не было интересно, откуда они. Теперь твои дети любят меня больше, чем тебя. Твой муж – дурак и слабак. И вот она ты: одета как клоун, и все твои карты биты. Живя подобным образом долгое время, я всегда готов, что рано или поздно найдется кто-то, кто захочет прогнать меня из города, но ты действительно удивила меня. Вот уж не ожидал, что попытка будет такой жалкой.
Ритмичный влажный пыхтящий звук заполнил комнату, когда Патриция согнулась пополам и попыталась вдохнуть. Она начинала несколько раз, но всякий раз ей не хватало воздуха. Наконец она выдавила:
– Прекрати…
Откуда-то издалека донесся смутный хор разочарованных криков.
– Однажды я попробовал, – признался он. – Но художник хорош настолько, насколько хороши его материалы. Я был уверен, что унижение, которому я подверг тебя три года назад, заставит тебя покончить с собой, но даже с этой ерундой ты не справилась.
– Останови это, – прохрипела Патриция. – Просто сделай так, чтобы все немедленно прекратилось. Сама я уже не смогу. Мой сын ненавидит меня. До конца его жизни я останусь той чокнутой, что пыталась убить себя, той, кого он нашел бьющейся в конвульсиях на полу кухни. Я поместила свою дочь в психушку. Я разрушила свою семью. Я не смогла защитить их от тебя.
Она сидела скрючившись и выплевывала слова в пол, ее пальцы, словно когти, впивались в колени, ее голос, словно кислота, обжигал ее уши:
– Я считала тебя грязью, считала животным, – продолжала она. – Но я сама еще хуже. Я – ничто. Я была хорошей медсестрой. Действительно хорошей, и я отказалась от единственного, что любила, потому что захотела стать невестой. Я решила выйти замуж, потому что боялась остаться одна. Я хотела быть хорошей женой и хорошей матерью, я отдала все, что у меня было, но этого не хватило. Меня не хватило!
Она выкрикнула последние слова и подняла глаза на Джеймса Харриса, ее лицо превратилось в гротескную маску с потеками макияжа.
– Мой муж не видит разницы между мной и нашей собакой. Он уходит и трахает молоденьких девочек, как и другие мужчины, а мы, как хорошие тихие женщины, сидим по домам, стираем рубашки, собираем чемоданы для их секс-туров. Мы храним тепло и уют их домов, чтобы в любой момент, когда им захочется, они могли прийти туда и смыть с себя запах других женщин перед тем, как подоткнуть одеяла своим детям. Годами я притворялась, что не знаю о том, куда он уходит и чем занимается, делала вид, что не понимаю, кто все эти названивающие ему девицы. Каждый раз он является домой, и я лежу в постели рядом со своим мужем, который не прикасается ко мне, не разговаривает со мной, не любит меня, и притворяюсь, что от него не пахнет чьим-то чужим двадцатилетним телом. Наши дети нас ненавидят. Посмотри на моих. Уж лучше бы их воспитала собака!
Пальцами, похожими на когти, она вцепилась себе в волосы, превратив их в сумасшедший, торчащий во все стороны стог сена.
– Вот она я, здесь! Отдаю тебе единственное, что у меня осталось, саму себя, и молю пощадить мою дочь. Возьми меня. Возьми мое тело. Пользуйся, пока не захочешь выбросить его на помойку, но оставь Кори в покое. Прошу тебя. Прошу!
– Ты думаешь, что можешь заключить со мной сделку? Не очень-то соблазнительно… Ты предлагаешь обменять тело твоей дочери на твое?
Она кивнула, кроткая и ничтожная:
– Да.
Она сидела, длинная струйка соплей свисала с ее носа, капая на платье. Наконец Джеймс Харрис проговорил:
– Подойди.
Она заставила себя подняться и подошла к нему на дрожащих ногах.
– На колени, – сказал он, указывая на пол.
Патриция опустилась у его ног. Он наклонился и своей огромной рукой взял ее за подбородок.
– Три года назад ты попыталась выставить меня дураком. Теперь ты растеряла все свое достоинство. Мы наконец-то будем честны друг с другом. Прежде всего, я заменю в твоей жизни Картера. Полностью. Ведь ты этого хочешь?
Она кивнула, но тут же поняла, что ему нужно больше, и прошептала:
– Да.
– Твой сын уже любит меня. А твоя дочь принадлежит мне. Сейчас я возьму тебя, но она будет следующей. Ты пойдешь на это? Согласна ли ты предоставить мне свое тело, чтобы выиграть для дочери еще один год?
– Да.
– Однажды настанет очередь Блю. Но сначала я буду другом семьи, который помогает вдове наладить жизнь после смерти мужа. Все подумают, что между нами просто возникло естественное притяжение, но ты должна знать правду: ты сама отказалась от своей жалкой, ничтожной пародии на жизнь, чтобы занять свое место у моих ног. Я не какой-нибудь докторишка, законник или богатый маменькин сынок, пытающийся произвести на тебя впечатление. Я одинок в этом мире. Я тот, о ком вы, люди, слагаете легенды. И вот теперь я обратил свой взгляд на тебя. Когда все закончится, я усыновлю твоих детей и сделаю их своими. Но ты купила им один год свободы. Ты это понимаешь?
– Да.
Джеймс Харрис выпрямился и не оглядываясь вышел в холл и направился вверх по лестнице.
– Пойдем, – бросил он через плечо.
Через пару мгновений Патриция последовала за ним, задержавшись лишь для того, чтобы отпереть входную дверь.
В темноте верхнего этажа ее окружили голые белые стены и закрытые двери, а впереди зиял похожий на вход в гробницу черный провал.
Она переступила порог хозяйской спальни. В лунном свете стоял Джеймс Харрис. Он уже скинул рубашку.
– Раздевайся, – велел он.
Патриция сбросила туфли и судорожно вдохнула. Стоя босыми ногами на холодном деревянном полу, она чувствовала себя голой. Невозможно было сделать то, что нужно, но прежде, чем она смогла остановить себя, ее руки потянулись к спине.
Она расстегнула молнию, позволила платью упасть к ногам и переступила через него. Кровь устремилась к освобожденным участкам тела, и Патриция почувствовала головокружение. Казалось, она вот-вот потеряет сознание. Мрак сгущался вокруг, а стены отступали все дальше. Она почувствовала жар, когда расстегнула бюстгальтер и сняла его. Ногой она отбросила всю одежду в угол и сверху кинула лифчик.
На обнаженной груди, животе и бедрах она ощутила прохладу чужого дома. За окном раздались безумные крики ободрения, едва слышимые, словно рокот набегающих на песчаный пляж волн, уносимый ветром.
Джеймс Харрис указал на кровать, Патриция сделала несколько шагов и села на нее. Он подошел, его силуэт четко вырисовывался в лунном свете. Широкие плечи и узкая талия, толстые бедра и длинные ноги, сильная волевая челюсть и взлохмаченные волосы. Там, где должны были быть его глаза, виднелся в темноте лишь слабый белый отблеск. Она старалась не терять с ним зрительного контакта, когда откинулась на кровати, все еще держа ноги на полу. Она раздвинула их перед Джеймсом Харрисом и почувствовала, как холодный воздух его дома целует промежность, а сквозняк ласкает и развевает ее локоны. Хозяин опустился на колени между ее ног.
Вся ее жизнь была прелюдией к этому моменту.
В свете луны женщина наблюдала, как неестественно дергается челюсть мужчины. Он оторвал глаза от ее лона, встретился с Патрицией взглядом и прикрыл рукой нижнюю половину своего лица.
– Не смотри.
– Но…
– Тебе не понравится.
Она приподнялась и мягко отодвинула его руку. Она хотела увидеть все. Глаза Джеймса и Патриции встретились, и впервые между ними не было фальши. Потом его голова запрокинулась, лицо полностью осветилось, и она увидела, как сама тьма выползает из его рта.
Он был прав. Лучше этого не видеть. Патриция откинулась назад, уставившись в гладкий, покрытый белой краской потолок, чужое дыхание зашевелило волосы на ее лобке, а затем пришла боль, самая страшная, непереносимая боль, какую она когда-либо испытывала. Боль, которую сменило величайшее наслаждение.

Глава 38

– Как думаешь, с Патрицией все в порядке? – спросила Китти, вглядываясь в зеркало заднего вида.
Они сидели в минивэне Мэриэллен на дальнем конце парковки Альгамбра-холла. Мэриэллен была за рулем, справа от нее Китти. Миссис Грин расположилась позади.
– С ней все хорошо, – терпеливо проговорила Мэриэллен. – И с тобой все хорошо. И со мной. У вас все хорошо, миссис Грин?
– Все хорошо, – откликнулась та.
– Вот видишь. У нас все хорошо. У всех все хорошо.
На этот раз Китти позволила молчанию продлиться целых пять секунд.
– Кроме Патриции, – выпалила она.
Остальным нечего было ответить.
– Семь часов, – через некоторое время раздался в темноте голос миссис Грин. – Либо мисс Кэмпбелл уже сделала это, либо слишком поздно. – Зашуршала одежда, щелкнула, открываясь, задняя дверь. – Пойдемте.
Она вышла из минивэна, подав пример остальным, и взяла с заднего сиденья красно-белый ящик-холодильник, в руках у Китти появилась большая сумка из местного супермаркета. Содержимое ящика позвякивало при ходьбе. Троица, одетая в темное, быстро пошла по направлению к Миддл-стрит. Они предпочли скорее рискнуть, что кто-нибудь заметит их на улице, чем припарковать на три часа у дома Джеймса Харриса посторонний автомобиль. В конце концов, у жителей Олд-Вилладж была привычка записывать номера машин.
Длинный темный тоннель Миддл-стрит, ощетинившийся многочисленными автомобилями на подъездных дорожках, вел прямо к дому Джеймса Харриса. Холодный ветер пробирался под верхнюю одежду. Склонив головы, женщины быстро шагали под голыми ветвями деревьев и шуршащими на ветру сухими листьями карликовых пальм.
– Вы уже купили подарки на Рождество? – спросила Китти.
При упоминании Рождества миссис Грин оживилась. Мэриэллен посмотрела на Китти искоса.
– Крупные подарки я покупаю на распродажах после Дня благодарения, – продолжала Китти. – Но планировать, кому что дарить, начинаю еще в августе. Сейчас у меня в списке все еще много пустых мест: больше, чем обычно к этому моменту. Проще всего с Хани: ей нужен портфель, с которым она будет ходить на собеседования, вернее, не то чтобы он ей очень нужен, но это то, что она хотела бы получить, как мне кажется. Пэриш хочет трактор, а Хорс говорит, что нам в любом случае нужен новый, так что этот вопрос улажен. Лейси я собираюсь отвезти в следующем году в Италию – это будет подарок ей на окончание учебы, так что в этом году она получит что-нибудь маленькое, в любом случае ей нравится ходить по магазинам, ну а Меррит в восторге, если я дарю ей то, что превосходит полученное Лейси. Но ума не приложу, что подарить Пони. Так трудно выбирать подарок для мужчины, а у него теперь новая девушка, и я не знаю, следует ли мне покупать подарок и для нее? То есть я хочу, но не покажется ли ей, что я все контролирую?
Мэриэллен резко развернулась к ней:
– О чем, черт возьми, ты говоришь?
– Не знаю… – честно призналась Китти.
– Тихо, – сказала миссис Грин: они миновали участок, соседний с домом Джеймса Харриса, и все замолчали.
Огромный белый дом нависал над ними, неосвещенный и молчаливый. Единственный свет исходил из окна гостиной. Они перешли с улицы на подъездную дорожку, сели на нижнюю ступеньку, сняли туфли и спрятали их под парадной лестницей. Следуя за миссис Грин, женщины ступили на холодные доски и тихо поднялись на крыльцо.
Лампочка была выключена, и темнота надежно скрывала ночных визитеров, но Китти все равно нервно озиралась по сторонам, стараясь разглядеть, не смотрит ли кто-нибудь на них из соседских окон. Ветер донес радостные крики болельщиков, и женщины на мгновение замерли. Затем Китти поставила за угол веранды, подальше от окна гостиной, свой бумажный пакет, а миссис Грин осторожно разместила рядом в тени свой ящик. Из пакета Китти достала алюминиевую бейсбольную биту и охотничий нож в ножнах. Нож она протянула Мэриэллен, и та сначала не сообразила, как его держать, но решила, что не так уж он и отличается от привычного кухонного.
– У меня ноги замерзли, – прошептала Китти.
Миссис Грин шикнула на нее.
Ветер пробежал по макушкам деревьев, помогая скрыть шорохи, с которыми Мэриэллен осторожно открывала сетчатый экран и проверяла ручку входной двери. Китти стояла, приготовив на всякий случай биту, а за ней с выуженным из ящика молотком в руках затаилась миссис Грин.
Дверь распахнулась легко и бесшумно.
Незваные гости быстро вошли. Ветер с силой толкнул дверь, но Мэриэллен успела ее подхватить и аккуратно водворить на место. Они вошли в холл нижнего этажа, прислушиваясь, не насторожил ли хозяина вой ветра, проникший в прихожую. Все было тихо. Только откуда-то слева, вероятно, из радиоприемника в гостиной, доносились звуки фортепианного концерта.
Миссис Грин указала в сторону лестницы, уходящей вверх, в темноту. Китти пошла первой, сжимая вспотевшими ладонями прорезиненную рукоятку бейсбольной биты. Китти держала ее у правого плеча и шла боком, левая нога впереди, правая сзади, шаг за шагом. Следом двинулась миссис Грин. Мэриэллен замыкала процессию. Бита и молоток должны были свалить монстра на пол, прежде чем она пустит в ход нож.
Каждый шаг был мягким и беззвучным. Миссис Грин подпрыгнула, когда в гостиной приятный мужской голос диктора программы «Классика в сумерках» объявил следующее произведение. Каждый шаг занимал час, и в любую секунду они ожидали услышать из темноты верхнего этажа голос Джеймса Харриса.
Преодолев последние ступеньки, женщины перегруппировались. Их окружала темнота и запертые двери. Громкий треск пронесся по дому, и Мэриэллен чуть было не вскрикнула, но вовремя поняла, что это ветер колышет открытые оконные рамы.
Впереди угадывался дверной проем хозяйской спальни, и оттуда доносилось мягкое влажное посасывание. Гости крались к нему, пока не остановились в дверном проеме и при ярком лунном свете не разглядели то, что происходило на кровати.
Обнаженная Патриция лежала на спине, закинув руки за голову, полуулыбка чувственного наслаждения застыла на ее губах, а между ее раздвинутых ног, загораживая обзор, скорчился Джеймс Харрис, мускулы волнами перекатывались по его спине, лопатки раздвигались и втягивались, будто крылья. Голова мужчины склонялась над лобком женщины, огромная кисть левой руки придерживала ее левое бедро, а пальцы правой извивались на бледной коже ее живота.
Такая откровенная демонстрация ненасытного голода парализовала всех троих. Они чувствовали его запах, густой и плотский, наполняющий тесную комнату.
Первой очнулась Китти. Она подправила хватку, сделала три шага вперед, чуть не наступив левой ногой на правую лодыжку Джеймса Харриса, и сбросила биту с плеча мощным ударом.
Бита прилетела монстру по голове с металлическим звоном кувалды, бьющей по камню, и Китти отпустила ведущую руку, позволив своему оружию описать полную дугу, чуть не попав миссис Грин в подбородок. Сгусток крови вылетел изо рта Джеймса Харриса, орошая каплями лобковые волосы и живот Патриции, но он как ни в чем не бывало продолжал сосать.
Патриция застонала то ли в бреду, то ли от боли, то ли от сексуального экстаза, и Китти, несмотря на ноющее левое плечо, снова замахнулась битой. В игре это был бы гарантированный хоум-ран.
Этим ударом она заставила обратить на себя внимание, даже слишком много внимания – вскочив на корточки, Харрис резко обернулся, глаза его сверкали животным гневом, по лицу текла кровь и капала, стекая по чему-то свисающему с подбородка. Из раны на бедре Патриции хлынула кровь. Китти увидела, как напряглись мускулы на животе и плечах противника, лицо его противоестественно исказилось, и то, что свисало с него, исчезло. «Он готовится напасть…» – успела подумать Китти, и, хотя она не была левшой, выбора не оставалось: бита была на той стороне, а монстр вовсе не собирался предоставить время на смену позиции или хотя бы на то, чтобы закончить мысль. Женщина ударила изо всех сил, но понимала, что их недостаточно.
Бита врезалась с чавкающим звуком в ребра монстра, но тот прижал ее рукой к телу, вырвал из рук Китти и отбросил в угол. Патриция вновь застонала от удовольствия и непроизвольно свела бедра. Джеймс Харрис вскочил на ноги и схватил Китти за плечи с такой силой, что она почувствовала, как треснули кости. Он протащил ее спиной вперед, оттолкнув с пути Мэриэллен и миссис Грин, и впечатал в открытую дверь спальни, с хрустом сломав дверную ручку о стену. Затем он швырнул женщину через всю комнату, в сторону стола у окна, она налетела на кресло, опрокинула его и растянулась сверху. В этот момент миссис Грин сделала шаг и огрела хозяина дома молотком по голове.
Тот отскочил от черепа, и Харрис с легкостью перехватил инструмент. Миссис Грин вскрикнула и отступила назад, в панике попытавшись убежать из комнаты как можно дальше и быстрее, но задела плечом Мэриэллен, развернулась вокруг нее и оказалась в открытом дверном проеме хозяйской ванной.
Мэриэллен теперь стояла между Джеймсом Харрисом и миссис Грин. Она встретилась с ним взглядом и обмочилась. Ее онемевшие руки, казалось, принадлежали кому-то другому, кому-то далекому, и охотничий нож в ножнах ударился о половицы одновременно с первыми каплями мочи.
Харрис отодвинул Мэриэллен в сторону и кинулся на миссис Грин. Его мощные грудные мускулы вздулись, словно белая броня, его толстые предплечья напряглись, а пальцы словно превратились в когти, и миссис Грин быстро повернулась, чтобы оказаться в ванной. Если бы ей удалось снять тяжелую фаянсовую крышку с бачка унитаза, у нее был бы шанс. Вместо этого она запнулась о порог и повалилась вперед, разбив оба колена о кафельный пол.
Кровь, смешанная со слюной, текла изо рта Джеймса Харриса, оставляя замысловатые разводы на его груди и плоском животе, а миссис Грин скреблась по обжигающе холодной плитке. Харрис, словно железными тисками, обхватил правую лодыжку бывшей сиделки и без особых усилий выволок ее обратно в спальню. Миссис Грин перевернулась на спину и выставила руки, пытаясь защититься. «Когда он наклонится, я вцеплюсь ему в глаза», – решила она, но, увидев, как в бешенстве перекосилось его лицо, поняла: ее руки – жалкие прутики против этого урагана с зубами.
Он наклонился, протягивая к ней свои скрюченные когтистые пальцы, но тут Китти словно локомотив набросилась на него сзади, врезалась в его поясницу и, упираясь ногами в пол, начала изо всех сил толкать его обратно в ванную. Ноги обоих прошлись по миссис Грин, оставляя кровоподтеки на ее теле и задевая ее подбородок.
Раздался гулкий удар и резкий выдох, когда Джеймс Харрис встретился животом с раковиной, а лицом с кафельной стеной. Китти повисла на его спине, утянув его на пол. В конце концов он упал, раскинув руки. Конечно, он был сильнее, но она весила фунтов на пятьдесят больше.
Он попытался перевернуться, но она свела бедра и прижала его к полу. Ухватив его за уши, она вдавливала его лицо в кафель. Мужчина попробовал просунуть под себя руку, чтобы приподняться, но Китти отбросила ее.
– Нож! Нож! – кричала она, но Мэриэллен стояла в оцепенении над лужей остывающей мочи.
Миссис Грин отползла подальше от ванной в спасительную глубину спальни. Она наблюдала, как боролись Китти и Джеймс Харрис – темные фигуры на холодных плитках. Вот Джеймсу Харрису удалось поджать под себя ноги, и он приподнял сгорбленную спину вместе с сидящей на ней Китти.
– Нож, Мэриэллен! Нож! – истерично вопила Китти.
Миссис Грин обернулась и увидела, что Мэриэллен стоит, уставившись на нож, лежащий у ее ног, и поняла, что та слишком далека от того, чтобы успеть передать нож Китти, а противник уже почти полностью поднялся на ноги.
– Мэриэллен! – закричала миссис Грин, впервые называя ту по имени. – Бросайте нож мне!
Мэриэллен подняла глаза, посмотрела на нее, опустила их, увидела нож, резко присела на корточки, схватила его и тут же кинула миссис Грин, которая впервые в жизни поймала брошенный ей предмет. Она быстро расстегнула ремешок на ножнах.
В ванной Китти обвила своей ногой правую ногу Харриса, словно крючком захватив его лодыжку, и с силой дернула. Он упал на одно колено, громко стукнув им о кафель. Китти удержалась у него на спине и перенесла свой вес на бедра, прижатые к его ягодицам. На этот раз его левая рука оказалась под ним, и он уперся локтем в собственные ребра. Работая своей левой рукой, Китти пыталась лишить его этого преимущества, но силы оказались неравны – его рука была будто камень. В отчаяном движении она сильно ударила кончиками пальцев в его широко раскрытую подмышку, от шока он не удержался, потерял баланс и упал со звуком, какой раздается при падении стейка на сковородку.
Китти знала, что не сможет долго удерживать его.
Она извивалась из стороны в сторону по его телу, пытаясь размещать свой центр тяжести над его, пока он бился, и тянулась ко всему, что могло дать ей преимущество. Она почувствовала, как он снова набирается сил, и внезапно превратилась в лист бумаги, плывущий на волне, которая вот-вот разобьется, и знала, что на этот раз ее утянет под воду.
Внезапно что-то твердое ткнулось в тыльную сторону ее ладони, и Китти подсознательно поняла что. Она схватила это, развернула – и тут наступила пауза, идеальный момент, когда в лунном свете, проникающем через окно в крыше над ванной комнатой, была видна согнутая белая шея Джеймса Харриса и четкие бугорки позвонков, торчащие сквозь кожу. Женщина ухватила рукоять ножа двумя руками и направила острие вниз.
Крик, многократно отразившись от стен небольшого помещения, оглушил Китти на правое ухо. Она почувствовала, как металл заскреб по костям, наклонила рукоять чуть на себя, дождалась, когда сопротивление ослабло, и вновь с силой надавила. Голова запрокинулась, зажав лезвие между позвонков, но Китти приподнялась так, что весь вес пришелся на ее запястья и кисти, сжимающие рукоять ножа. Дюйм за дюймом, со скрипом и хрустом, сталь все глубже и глубже вгрызалась в позвоночник монстра.
Он попытался скинуть с себя чужое тело, но ноги его уже заметно ослабели, он принялся извиваться на полу, а Китти все давила и давила, и лезвие вонзалось все глубже и глубже, пока крики не сменились каким-то бульканьем и он не прекратил попыток подняться. Упершись локтями, она сдержала его извивающиеся плечи и бросила свой корпус на нож, направив грудь в центр спины противника. Что-то еще раз тошнотворно хрустнуло, и острие заскрипело по плитке пола. Тело на полу обмякло.
Она сделала это.
В наступившей тишине было слышно лишь тяжелое дыхание Китти и булькающие звуки, исходившие из мужского горла. Она скатилась на кафель и обернулась. Миссис Грин держала лежащее тело за одну ногу, а Мэриэллен – за другую, и женщины обеими руками прижимали их к полу. С первого этажа раздались бравурные звуки симфонического оркестра.
– Вы, суки, не можете остановить меня! – пробулькал Джеймс Харрис.
«Почему всегда суки?» – с безразличием подумала Китти. Мужчинам кажется, что это слово имеет какую-то волшебную силу. Китти попыталась подняться, и Мэриэллен помогла ей, а миссис Грин продолжила стоть на коленях около ног Харриса на случай, если он возобновит сопротивление. Китти щелкнула выключателем, чтобы вернуть их всех в реальность.
Зрачки расширились и приспособились к яркому свету. Женщины дружно посмотрели на пол. У их ног, лицом вниз, с шумом качая легкими воздух, лежал беспомощный вампир.
Предстояло самое трудное.

Глава 39

– Надо принести ящик-холодильник, – проговорила Китти.
Ей хотелось, чтобы Грейс была рядом и в своей обычной холодной снисходительной манере отдавала приказы. Под руководством Грейс они всё бы сделали правильно. Но Грейс оставила их, а необходимо было действовать дальше.
Мэриэллен выскочила в спальню и включила там свет.
– Не дышит.
Китти не поняла, о чем речь. Теперь, когда уровень адреналина в крови падал, она ощутила боль по всему телу. Шею ломило. Под глазом, судя по ощущениям, наливался огромный синяк.
– Кто? – тупо спросила она, сразу поняла, что Мэриэллен, конечно же, говорила о Патриции, повернулась и заковыляла в комнату, оставив миссис Грин наедине с тем, что лежало на полу.
Единственные следы произошедшего: опрокинутое на спинку мягкое кресло в углу и кровь, пропитавшая покрывало под бедрами голой Патриции.
– Я хотела чем-нибудь укрыть ее, – объяснила Мэриэллен, положив руку на лоб подруги и приподнимая ее веко.
Под ним был виден лишь белок глаза. Тело Патриции было вялым, она не подавала никаких признаков жизни. Китти попыталась понять, движется ли от дыхания грудь, но знала, что это ни о чем ей не скажет. Не понимая зачем, она ткнула Патрицию в горло.
– А как ты поняла, что она не дышит?
– Я прислонила ухо к ее грудной клетке и не услышала ни звука, – ответила Мэриэллен.
– Ты что, не умеешь делать искусственное дыхание?
Плечи Патриции дернулись, судорога прошла по ее обмякшему, словно лишенному костей телу.
– А ты? Я это только в кино видела.
– Вы убили ее, – донесся голос из ванной. Скрипучий, но все еще сильный и четкий. – Она умирает.
Рот Мэриэллен приоткрылся, брови приподнялись и сдвинулись, словно она собиралась заплакать, глаза умоляюще смотрели в лицо Китти. Та окончательно растерялась и спросила:
– Что будем делать? Звонить в службу спасения?
– Нет, перевернем ее… – Мэриэллен подняла руки Патриции и попыталась что-то предпринять, суетливо переходя с одной стороны кровати на другую вокруг дергающегося в конвульсиях тела. – Может, приподнять ее голову… Может, она в шоке? Ну… Я не знаю!
Естественно, именно миссис Грин знала, как и что нужно делать. Только что Китти наблюдала, как Мэриэллен беспомощно ходит кругами и озвучивает предположения, а в следующее мгновение миссис Грин уже деловито отодвинула ее в сторону и подхватила Патрицию под мышки, приказывая:
– Помогите мне переложить ее на пол.
Китти взялась за ноги подруги, и они полустащили, полууронили ее на прикроватный коврик. Затем миссис Грин одной рукой взялась за подбородок Патриции, другой – за затылок и, словно капот автомобиля, открыла ей рот.
– Проверьте, чтобы все жалюзи были закрыты. Нас никто не должен увидеть.
Китти чуть не заплакала от благодарности – наконец-то ей сказали, что надо делать. Она заглянула в ванную и увидела, что Джеймс Харрис лежит на полу там же, где они его оставили. Сначала ей показалось, что у него тоже конвульсии, но, приглядевшись, поняла, что он трясется от смеха.
– Мне уже намного лучше, – прохрипел он. – С каждой секундой мне становится все лучше и лучше.
Китти убедилась, что жалюзи и шторы по всему дому закрыты. Ей хотелось найти и выключить радио с симфонической музыкой, но это могло отнять время, а ее помощь нужна была наверху, и она вернулась. Их троих и так слишком мало, чтобы закончить задуманное!
В хозяйской спальне миссис Грин, сделав четыре равномерных нажатия на грудь Патриции, также равномерно сделала четыре выдоха в ее открытый рот, так методично и спокойно, будто надувала матрац, сидя у бассейна. Нижняя челюсть Патриции отвисла. Конвульсии прекратились. Хороший ли это знак?
Миссис Грин перестала делать искусственное дыхание, и сердце Китти остановилось.
– Она… – начала Китти, но обнаружила, что рот пересох и она не в состоянии вымолвить больше ни слова.
Миссис Грин достала из кармана бумажный носовой платок, вытерла рот, проверила салфетку и промокнула уголки губ.
– Она дышит, – сказала она.
Китти теперь ясно видела, как вздымается и опускается грудь Патриции. Три женщины переглянулись, и Мэриэллен опустила глаза:
– Я запаниковала. Простите.
– Прижмите это. – Миссис Грин указала на бедро Патриции. Место укуса, или как это ни назови, выглядело рваным и страшным, кровь продолжала сочиться из раны.
– Вы не в силах что-либо изменить, – вновь донеслось из ванной. – Рано или поздно она все равно умрет. И что?
– Не разговаривайте с ним, – сказала миссис Грин. – Он пытается убедить нас в чем-то, но это единственное, что он может сейчас делать. Мы должны помнить о своей работе и выполнить ее. Возьмите полотенце и перетяните ногу.
Китти пошла в ванную, перешагнула через Джеймса Харриса, держась подальше от его рук, и принесла в спальню все полотенца и тряпки, какие смогла найти. Мэриэллен взяла одну, чистую, на ее взгляд, тряпку, сложила вчетверо и закрыла ею рану, поверх обернула ногу полотенцем. Миссис Грин и Китти в это время вернулись в ванную.
– И каков ваш грандиозный план? – спросил Джеймс Харрис, как только они перевернули его лицом вверх. Руки его безвольно хлопнули об пол. – Замучить меня заседанием вашего книжного клуба? Или, наоборот, отказать мне в посещении?
Миссис Грин и Китти подхватили его под мышки и усадили, затем обменялись взглядами, кивнули и хором засчитали:
– Раз, два…
– Поднимайте, выпрямляя свои ноги, – посоветовала миссис Грин.
– Три!
Они усадили Джеймса Харриса на край огромного джакузи.
– Утопить не получится, – ухмыльнулся он. – Уже пробовали.
Они не беспокоились о том, каково ему, – по сути, он уже давно был мертв. Они разжали руки, и он словно мешок с костями с громким стуком свалился на дно ванны.
– Вам придется придумать что-нибудь получше, – отозвался он.
Китти устроила его так, чтобы он вытянулся во весь рост, прислонившись спиной к краю ванны. Миссис Грин расчистила место на полу. Затем она вышла и вернулась с ящиком-холодильником и сумкой из супермаркета.
Женщины расстелили на полу плотную синюю полиэтиленовую пленку и закрепили ее малярной лентой. Китти заранее отксерила некоторые страницы из книг Хорса об охоте на оленей, и, когда картинки закрепили скотчем на кафельной стене, Джеймсу Харрису удалось их хорошенько рассмотреть.
– Нет, – прохрипел он с расширяющимися от шока глазами. – Вы не можете так поступить со мной! Я – единственный в своем роде! Я – чудо природы!
Миссис Грин бесстрастно продолжала доставать инструменты из ящика: лучковую пилу, десять одинаковых охотничьих ножей с гардами, ножовку с двумя запасными лезвиями, растрепанный моток голубой нейлоновой веревки, кольчужные перчатки для защиты на случай соскальзывания лезвия и зеленые садовые наколенники, которые женщины сразу надели на себя.
– Послушайте меня. Я уникален. На свете миллиарды людей, а я такой один. Неужели вы действительно хотите уничтожить такой феномен? Это как разбить витражное окно или… или сжечь библиотеку, полную книг. Вы же – клуб любителей книг! Вы не сжигаете книги!
Они молча сняли с него ботинки, носки, брюки. Теперь он лежал голый на дне джакузи. Его соски были бледными, а пенис болтался на светловолосом лобке. Миссис Грин включила воду и убедилась, что слив работает хорошо. Она установила в него сетку, чтобы большие куски не забили трубу и не доставили им проблем, и протянула один из охотничьих ножей Китти.
Китти опустилась на колени рядом с головой Джеймса Харриса. Она посмотрела на схему с пунктирными линиями и потянула его за правую кисть. Первый круговой надрез должен был пройти вокруг локтя, подрезая сухожилия, и позволить выкрутить руку из сустава.
«Представь, что ты разделываешь тушу оленя», – сказала она себе.
– Неужели Патриция ничего тебе обо мне не рассказывала? – Джеймс Харрис пытался встретиться с ней взглядом. – Я прожил почти четыреста лет. Я знаю секрет вечной жизни. Я могу сказать тебе, как перестать стареть. Неужели не хочешь, чтобы тебе всегда было столько лет, как сейчас?
Боясь дышать, Китти дотронулась до нежной кожи на сгибе локтя кончиком ножа и мягко надавила.
– Единственный раз в своей жизни вы столкнулись лицом к лицу с чем-то неизмеримо бо́льшим, чем вы сами, – продолжал Харрис. – Я тайна Вселенной, а вы хотите поступить со мной таким образом?
Он лежал под яркими лампами в этой белой, сияющей чистотой ванне, такой беззащитный. Китти почувствовала, как холод сковал ее по рукам и ногам.
– Да, да-да. – Харрис уловил ее сомнения. – Пока вы не совершили ничего непоправимого. Дайте мне всего лишь несколько минут, и я буду как прежде. И раскрою вам секрет вечной жизни и молодости.
– Ну вот что, – проговорила миссис Грин, положив руку на плечо Китти и потянув ее от джакузи. – Подождите-ка в комнате. Присмотрите там за Патрицией.
Китти с благодарностью передала нож миссис Грин и встала, затем сняла теплую кольчужную перчатку и тоже протянула ей. Миссис Грин в безмолвной молитве прикрыла глаза.
– Я единственный в этом мире, кто больше всех вас, – крикнул Джеймс Харрис вслед Китти. – Я могу сделать тебя сильнее любого, кого ты знаешь. Я помогу удлинить твою жизнь. Вы лицом к лицу столкнулись с чем-то поистине необыкновенным.
– И что бы это могло быть? – спросила миссис Грин, открывая глаза и становясь на колени у края глубокой ванны. Она натянула перчатку.
– Я!
– Придется нам каждому остаться при своем мнении, – сказала миссис Грин.
Это единственные слова, которые она произнесла в последовавший далее час. Не давая себе ни малейшей возможности начать колебаться, она вонзила нож в сгиб локтя Джеймса Харриса. Почти сразу лезвие уткнулось в кость, но она обошла ее. Чем больше она представляла себе, что просто занимается обрезкой жира с рождественской ветчины, тем легче ей было дистанцироваться от его криков, пока она занималась тем, чем на самом деле занималась.
Она рубанула его по локтю, отказавшись от чистых, аккуратных порезов, и просто кромсала связки и сухожилия. Она пилила, рассекала, царапала его кожу охотничьим ножом.
– Послушай меня, – бормотал Джеймс Харрис. – Вы столкнулись с секретом вечной жизни и решили разрушить его. Это безумство!
Миссис Грин не обращала на него внимания. Наконец она очистила его локоть до самой кости.
– Мэриэллен, – крикнула она. – Пусть Китти позаботится о Патриции. Мне нужна помощь.
– Да, мэм! – откликнулась Мэриэллен и появилась на пороге ванной.
После Мэриэллен двумя руками держала предплечье и крутила из стороны в сторону, в то время как миссис Грин, державшая плечо, обрезала все, что не давало им разъединиться. С громким хрустом разрывающегося хряща и серией более коротких щелчков предплечье наконец отделилось. Оно висело на нескольких тонких лоскутах кожи и мышц, которые не удалось разорвать, и миссис Грин обрезала их. Мэриэллен бросила человеческую руку в черный мусорный пакет и завязала его крепким узлом. Рука внутри начала корчиться, словно пыталась выбраться из заточения.
– Чувствую, как срастается позвоночник, – зло усмехнулся Джеймс Харрис. – Вам остается надеяться, что вы сможете резать быстрее, чем я заживаю.
С помощью Мэриэллен дело пошло быстрее. Они оторвали правую руку, затем отделили правую ногу до колена, затем до бедра. Пластиковые пакеты, извиваясь, громоздились в углу. Когда очередной охотничий нож затуплялся о мышцы и кости, миссис Грин бросала его в пакет и брала новый. Мэриэллен прочищала кольчужные перчатки, когда звенья забивались и становились слишком скользкими, чтобы удерживать плоть.
– Где живут твои мальчишки? – спросил Джеймс Харрис у миссис Грин. – В Ирмо, не так ли? Джесси и Аарон. Когда я отсюда выберусь, обязательно нанесу им визит.
Даже когда они перевернули его на живот, начав работать над левой рукой и левой ногой, он продолжал свой бесконечный монолог, который становился все менее и менее связным по мере того, как они отрезали от него все больше и больше.
– Я никогда не приходил туда, куда меня не приглашали. На ферму, в дом вдовы, в Россию… Я шел только туда, где меня ждали. Люп просил, чтобы я воспользовался им. Он попросил глазами… Он знал, что я буду поддерживать его жизнь, но сначала он должен был поддержать мою. Я всегда буду помнить этого прекрасного мальчика. И тот солдат хотел этого, его лицо было так сильно обожжено, я попросту оказал ему любезность. Я делал только то, что люди сами хотели. Даже старушка Энн хотела того, что я мог ей предложить…
Женщины сделали перерыв. Миссис Грин поднялась, разминая руки, которые пульсировали и болели. Над ними нависала угроза Джеймса Харриса, что его позвоночник вот-вот срастется. Времени оставалось очень мало, но все, чего ей сейчас хотелось, – принять горячую ванну и уснуть. Ночь казалась бесконечной.
– Как там Патриция? – спросила она, подходя к Китти.
– Спит, – ответила та, все еще прижимая полотенце к ране.
Мэриэллен тоже подошла и обратила внимание, как напряженно Китти держит шею, и на фиолетовый синяк, который уже почти закрыл глаз подруги.
– Что ты скажешь Хорсу?
Китти изменилась в лице.
– Я даже не думала об этом.
– Придумаем вместе, когда закончим, – сказала миссис Грин. Ее убежденность успокоила Китти. – А пока приложите к глазу лед.
В ванной их дожидался торс Джеймса Харриса. Настала очередь головы. Мисс Грин боялась этого момента, хотя и надеялась, что это заставит его замолчать. Сегодня она в очередной раз убедилась: мужчины очень любят болтать.
И он все говорил и говорил, пытаясь поймать ее взгляд, пока она перерезала жесткие сухожилия и работала над тем, что осталось от его позвоночника.
– Клуб Широких Улыбок будет меня искать. У нас так принято. И когда они придут сюда и обнаружат, что вы со мной сделали, жизнь ваших детей и ваших семей превратится в ад. Последний шанс. Прекратите сейчас же, и я велю им оставить вас в покое.
Не выдержав, миссис Грин ответила:
– Никто не будет тебя искать. Ты совсем один. В целом мире у тебя никого нет, и, когда тебя не станет, никто этого даже не заметит. Никому до тебя нет никакого дела. Ты ничего не оставляешь после себя.
– А вот здесь ты ошибаешься, – осклабился он кровавой улыбкой. – Я оставил вам всем прекрасный подарок. Подождите, пока ваша подружка Слик созреет.
Он захихикал, миссис Грин вонзила нож в его гортань, и на пару с Мэриэллен потянула его за волосы. С громким хлопком голова оторвалась.
И тогда они сделали то, что много лет назад Мисс Мэри велела сделать Патриции. За ужином, после того, как плюнула в Джеймса Харриса. Мэриэллен держала его голову, а миссис Грин взяла молоток и вбила в каждый глаз по толстому двадцатипенсовому гвоздю. Наконец-то его рот прекратил двигаться. Они бросили голову в очередной пакет и крепко завязали.
Торс выпотрошили и разложили органы и внутренности по разным пакетам. Миссис Грин слишком устала, чтобы распиливать грудную клетку, поэтому они просто отрезали кусками плоть и мышцы. Гора пакетов сначала удвоилась, затем утроилась. Вот во что превратился Джеймс Харрис – в груду туго завязанных пакетов, которая вполне могла бы уместиться в стандартный мусорный контейнер.
Когда дело было закончено, ванная комната походила на скотобойню.
Миссис Грин и Мэриэллен вышли в спальню.
– Всё? – спросила Китти.
– Да, – ответила миссис Грин.
– Нужно подогнать машину, – сказала Мэриэллен и тяжело опустилась на пол, подальше от коврика, на котором лежала Патриция. – Я только минутку посижу.
Их тела ныли и болели до самых костей, а дел все еще было невпроворот. Миссис Грин осмотрела спальню и ванную, Мэриэллен и Китти проследили за ее взглядом.
– Дева Мария, Матерь Божья, – тихо выдохнула Китти.
Кровь была повсюду. Кроме куска пола, предусмотрительно прикрытого пленкой, весь кафель и мебель стали алыми от крови: столешница раковины, стены, дверной косяк, унитаз. Темные дубовые половицы в спальне были забрызганы кровью, пропитано покрывало, на котором сначала лежала Патриция, на стенах спальни и дверях ванной – кровавые отпечатки. Увидев, сколько всего предстоит отмыть, они упали духом. Было почти десять. Менее чем через час игра Клемсона против Каролины завершится.
– Нам не хватит времени, – простонала Мэриэллен.
Послышался странный звук. Женщины посмотрели друг на друга, затем вскочили с пола и столпились в дверях ванной. Пакеты с кусками тела Джеймса Харриса извивались словно змеи. В их движениях чувствовалась сила, злость и настойчивость.
– Мы вбили ему в глаза гвозди, – прошептала миссис Грин.
– Это не остановило его, – озвучила очевидное Китти. – Что-то не сработало. Он все еще жив.
В дверь позвонили.

Глава 40

– Они немного подождут и уйдут, – прошептала Мэриэллен.
Тишину раздробили еще два настойчивых звонка.
Руки и ноги миссис Грин похолодели. Волна головной боли поднималась от основания черепа Мэриэллен. Китти жалобно всхлипнула.
– Уходите… пожалуйста, уходите… – заклинала она почти беззвучно. – Пожалуйста… пожалуйста, уходите…
В ванной активизировался шорох пластиковых пакетов. Один из них скатился с кучи и глухо шлепнулся на пол. И явственно пополз к двери.
– Свет! – шепотом воскликнула Мэриэллен. – Мы забыли выключить свет в гостиной. Его видно сквозь шторы. Они знают, что он дома.
Прозвучало три нетерпеливых звонка.
– Кто выглядит поприличнее? – спросила Мэриэллен. Они оглядели друг друга. Сама Мэриэллен и миссис Грин с головы до ног были забрызганы кровью, которая уже начала подсыхать, образуя темную корку. Это не шло ни в какое сравнение с парочкой синяков Китти.
– Боже милосердный! – простонала Китти.
– Это, вероятно, кто-нибудь из Джонсонов, – предположила Мэриэллен. – Должно быть, у них закончились запасы пива.
Сделав три глубоких вдоха, Китти вышла в коридор, спустилась по лестнице и у входной двери прислушалась. Все было тихо. Может, они все-таки ушли?
Она пискнула, когда раздался очередной звонок, но взялась за ручку, отодвинула засов и выглянула в образовавшуюся щель.
– Я не опоздала?
– Грейс! – воскликнула Китти, распахнув дверь ровно настолько, чтобы быстро втащить подругу внутрь.
Оставшиеся наверху услышали этот возглас и бегом спустились вниз. Лицо Грейс вытягивалось при виде сплошь покрытых кровью Мэриэллен и миссис Грин, в глазах нарастал ужас.
– Белый ковер… – растерянно пролепетала последняя гостья.
Троица замерла и оглянулась. Прямо посередине белого ковра, покрывавшего ступени, тянулись кровавые отпечатки их ног. Повернув головы обратно, они увидели, как Грейс в страхе отшатнулась.
– Ведь вы не могли… – Она была не в силах закончить.
– Пойди и посмотри, – фыркнула Мэриэллен.
– Я бы предпочла этого не делать, – ответила Грейс.
– Да нет, – настояла миссис Грин. – Если у вас есть какие-то сомнения, лучше пойти и посмотреть. Он наверху, в туалете.
Грейс пошла неохотно, старательно избегая пятен крови на лестнице. Было слышно, как она пересекла спальню и остановилась на пороге ванной. Повисла долгая пауза.
На трясущихся ногах Грейс прошла обратно по коридору и начала спускаться вниз, держась одной рукой за стену, смотря широко раскрытыми глазами на своих уставших и окровавленных подруг.
– А что случилось с Патрицией?
Ее посвятили во все, что сегодня произошло. Пока шел рассказ, ее плечи распрямлялись, а на лицо возвращалось привычное строгое решительное выражение. Когда рассказ был закончен, она спросила:
– И какой дальнейший план? Куда вы хотели поместить его останки?
– По контракту с больницами Ропера и Ист-Купера в крематории Штура рано утром или поздно ночью уничтожаются медицинские отходы, – сказала Мэриэллен. – У меня в машине большая коробка с пометкой: «Биологически опасно. Подлежит сожжению», но… мешки двигаются… Мы не можем привезти их в таком виде, это заметят…
Грейс задумчиво барабанила пальчиками по губам, все молча смотрели на нее.
– Мы все еще можем воспользоваться услугами бюро Штура, – наконец сказала она и сверилась с часиками на внутренней стороне запястья. – До конца игры менее получаса.
– Грейс, – проговорила Мэриэллен, кровавая корка на ее лице начала трескаться. – Мы не можем везти шевелящиеся мешки в крематорий. Коробку обязательно откроют, и я не смогу объяснить служащим, что это такое.
– Мною и Беннеттом зарезервированы у Штура две ниши в колумбарии, для праха. Они расположены в конце кладбища с восточной стороны, с видом на восход. Мы просто поместим его голову в одну нишу, а все остальное в другую.
– А как же запись? – спросила Мэриэллен. – В компьютере. И что будет, когда вы с Беннеттом отойдете в мир иной?
– Наверняка ты сможешь изменить запись. Что касается нас, надеюсь, еще не скоро нам придется пересечь реку, разделяющую живых и мертвых. А сейчас надо найти у него тут какие-нибудь коробки. Мэриэллен и вы, миссис Грин, примите душ в гостевой спальне. Воспользуйтесь темными полотенцами и оставьте их прямо в ванне. Надеюсь, у вас по крайней мере есть во что переодеться?
– В машине, – сказала Мэриэллен.
– Китти, подгони сюда ее машину, – распорядилась Грейс. – Я поищу коробки, а вы двое приведите себя в порядок. Не успеем оглянуться, как улица будет полна народу, так что за дело.
Китти поспешила перегнать машину, и они вдвоем с Грейс принялись упаковывать извивающиеся пластиковые мешки в коробки и оттаскивать их в прихожую. У миссис Грин и Мэриэллен не было времени, чтобы хорошенько отмыться, но во всяком случае они больше не выглядели как после смены на бойне.
– Сколько до конца игры? – спросила Грейс, поставив на стопку у двери последнюю коробку.
Китти включила телевизор.
– …и Клемсон просит тайм-аут в надежде потянуть время, – проревел комментатор.
– Меньше пяти минут, – пояснила Китти.
– Быстро грузим все это в автомобиль, пока улица пуста, – скомандовала Грейс.
Все четверо принялись носиться вниз и вверх по парадной лестнице, забивая минивэн коробками с останками, шебуршащими словно множество крыс.
Закончив, женщины стояли в прихожей и понимали, что потерпели неудачу.
Они планировали стереть Джеймса Харриса с лица земли, оставив его дом в безукоризненной чистоте, чтобы казалось, что он просто растворился в воздухе или взял свои вещи и исчез в неизвестном направлении. Но у входной двери натекла лужа крови из коробок, недавно еще белый ковер на ступенях лестницы на второй этаж представлял собой бурое месиво, на стенах, на дверях и перилах красовались кровавые отпечатки ладоней, и даже снизу было заметно, что они покрывают и коридор наверху. А еще хозяйская ванная…
Из окрестных домов донеслось многоголосое гиканье, свист и гул рожков. Игра закончилась.
– Ничего не вышло, – устало проговорила Мэриэллен. – Кто-нибудь придет за ним и поймет, что он был убит, сразу, как откроет дверь.
– Отставить нытье, – взяла себя в руки Грейс. – Мэриэллен и Китти! Вы выглядите более прилично, потому поедете к Штуру. Уверена, вы справитесь найти ниши колумбария це двадцать четыре и це двадцать пять.
– А что вы будете делать? – поинтересовалась Мэриэллен. – Сожжете этот дом дотла?
– Не говори ерунды. Мы с миссис Грин останемся тут. Мы всю жизнь убираемся за мужчинами. Это то же самое.
По всей улице вспыхивали фары, фонари и стоп-сигналы, пока разгоряченные игрой и пивом футбольные фанаты загружались в автомобили, окликая и подзадоривая друг дружку в темноте. По дороге уже стелился туман.
– Но… – начала было Мэриэллен.
– Кабы не «но» и «если», всю жизнь мы пели бы песни, – отрезала Грейс. – Двигайте.
Китти и Мэриэллен неуверенно зашагали к минивэну. Грейс закрыла за ними дверь и, поворачиваясь, услышала ровный голос миссис Грин:
– Работы много.
– Только между нами: на двоих мы занимаемся уборкой уже более восьмидесяти лет, – ответила ей миссис Кавана. – Верю, нам по плечу с этим справиться. Итак, нужна пищевая сода, нашатырный спирт, белый уксус и средство для мытья посуды. Первым делом закинем все, что надо, в стиральную машину и опрыскаем ковры, чтобы они пропитались, пока мы будем заниматься другими делами.
– Покрывало и окровавленные полотенца застираем в ванной, – поддержала миссис Грин. – Желательно в кипятке. Нужно взять жесткую щетку и сделать соляной раствор. Потом закинем в сушку с большим количеством кондиционера.
– А найдется ли в этом доме перекись водорода для кровавых пятен на ковре…
– Я предпочитаю нашатырный спирт.
– С горячей водой?
– Нет, с холодной.
– Интересно…

Около полуночи с платного телефона заправки позвонила Мэриэллен:
– Мы закончили. Це двадцать четыре и двадцать пять. Надежно запечатаны. Утром я исправлю данные в компьютерной базе.
– Миссис Кавана как раз гладит простыни, – сообщила ей миссис Грин. – Осталось помыть ковры шампунем, разложить всё по местам – и мы закончили.
– Как все выглядит?
– Так, как будто в этом доме никто никогда не жил.
– А как Патриция?
– Спит. До сих пор не издала ни звука.
– Заехать забрать вас?
– Езжайте по домам, – ответила миссис Грин. – Мы не хотим, чтобы кто-то подумал, что здесь общественная парковка. Меня подвезут.
– Что ж, – сказала Мэриэллен, – удачи!
Миссис Грин повесила трубку.
Они с Грейс закончили гладить, положили покрывало обратно на кровать и прошлись по дому в поисках пропущенных кровавых пятен. Затем Грейс сходила к своему дому за машиной, а миссис Грин спустила Патрицию на крыльцо, выключила радио, погасила везде свет и воспользовалась ключами Джеймса Харриса, чтобы запереть снаружи входную дверь.

Мимо Беннетта, который отключился на диванчике перед телевизором, женщины пронесли Патрицию на кровать в гостевой комнате дома Кавана, и Грейс позвонила Картеру:
– Навестив Слик в больнице, Патти зашла к нам посмотреть игру и уснула. Думаю, не стоит ее сейчас беспокоить.
– Можоно и к лучшму. – Он так много выпил, что понять его речь можно было с трудом. – Рад, что вы помрились, дечки.
– Доброй ночи, Картер.
Она отвезла миссис Грин в Сикс-Майл и остановилась перед ее темным домом.
– Спасибо за все, что вы сделали для нас.
– Завтра, – отозвалась миссис Грин, – я поеду в Ирмо и привезу моих мальчиков.
– Это замечательно.
– Три года назад вы были неправы, – продолжила миссис Грин. – Вы струсили, и люди продолжали гибнуть.
Они рассматривали друг друга в тусклом свете потолочного светильника под тихое урчание работавшего на холостом ходу мотора. Наконец Грейс вымолвила то, что не говорила раньше никогда и никому:
– Я сожалею.
Миссис Грин слегка наклонила голову.
– Хорошо, что вы сегодня пришли. Спасибо. Одни мы бы не справились.
– Никто из нас не справился бы с этим в одиночку.

Грейс дремала в кресле у кровати Патриции. Та проснулась около четырех утра, резко и тяжело дыша. Подруга откинула с ее лица мокрые от пота волосы.
– Все кончено, – сказала она.
Патриция разрыдалась. Грейс сняла туфли и устроилась рядом, баюкая ее словно ребенка. Затем пришла физическая боль, и Грейс помогла Патриции добраться до ванной и ждала за дверью, пока та сидела на унитазе. Казалось, все ее внутренности превратились в жидкость и покинули ее. Но едва она успела спустить воду, как пришлось упасть на колени и вытошнить из себя что-то еще.
Грейс помогла ей вернуться в постель и сидела рядом, наблюдая, как та без остановки ворочается с боку на бок. Тогда она нашла и открыла «Хладнокровное убийство».
– «Поселок Холкомб стоит среди пшеничных равнин западного Канзаса, – начала читать Грейс своим мягким низким голосом с красивым южным акцентом, – в глухом краю, который прочие канзасцы обозначают словом „там“. До восточной границы Колорадо всего семьдесят миль, но синева неба и пустынная прозрачность воздуха в этих краях напоминают скорее Дальний, чем Средний Запад. Местный акцент цепляет слух характерным для жителей прерий растягиванием гласных, гнусавостью ранчеро; здесь в обычае носить штаны в обтяжку, „стетсон“ и остроносые сапоги на высоком каблуке. Земля тут плоская, и открывающийся вид своей бескрайностью внушает почти благоговейный страх: табуны лошадей, стада коров и белая россыпь элеваторов, высящихся величаво, как греческие храмы, видны задолго до того, как к ним приблизишься».
Она читала, пока не взошло солнце.

Глава 41

Патриция увидела Мисс Мэри еще раз, последний.
Два дня длилась лихорадка, так что это вполне могло быть сном, но, когда Патриция стала старше, она уже не помнила, во что была одета в день, когда Картер сделал ей предложение, не помнила, проводили ли школьный выпускной Блю на улице в прекрасную погоду или в спортзале, потому что шел дождь, не помнила даже даты собственной свадьбы, но никогда не забывала, как, проснувшись однажды ярким ноябрьским днем, почувствовала на щеке сухую гладкую руку и увидела около кровати старые черные туфли.
Это были уродливые, но практичные туфли на невысоком каблуке – туфли учительницы. Ноги, обутые в них, были в чулках телесного цвета и выглядывали из-под подола клетчатого хлопчатобумажного платья: Патриция была слишком слаба, чтобы поднять голову и увидеть все остальное. Рука еще раз погладила щеку, туфли развернулись и медленно вышли из спальни. И Патриция навсегла запомнит о своей свекрови не тяжесть совместных ужинов, не шок, который пришлось испытать, вернувшись с вечеринки Грейс, и не таракана, упавшего прямо в стакан с водой, а ту великую любовь к сыну, что заставляет гореть в аду только для того, чтобы предупредить его об опасности.
Позже ей пришло на ум, что Мисс Мэри приходила не к Картеру. Она приходила предупредить ее.
В тот день лихорадка отступила. Только что все плыло перед глазами, как в глубоком сне, из которого никак не выбраться. В следующую минуту голова стала легкой и светлой, жар схлынул. Патриция приподнялась с кровати и щурилась от солнечного света, ощущая, как высыхает пот на коже. Она услышала шум спускаемой воды, и из ванной вышла Грейс.
– О, ты проснулась! – обрадовалась она. – Хочешь пить?
– Хочу есть.
Прежде чем Грейс успела что-нибудь ей принести, в комнату ворвался Картер.
– Она очнулась, – сообщила ему Грейс.
– Хорошо, что ты снова с нами, – сказал Картер жене. – Тебя лихорадило. Я собирался отвезти тебя в больницу, если к вечеру тебе не стало бы лучше.
– Со мной все хорошо. Просто проголодалась. Где Блю и Кори?
– Они в порядке. Послушай, мы на грани… – Он посмотрел на Грейс. – Я очень ценю ваше участие, но сейчас мне хотелось бы остаться с женой наедине.
Патриция кивнула ей.
– Загляну к тебе сегодня вечером. – И с этими словами Грейс вышла из комнаты.
Картер уселся в кресло, на котором она недавно сидела.
– Мы вот-вот потеряем Грейшиос-Кей, – быстро заговорил он. – Теперь, когда Джеймс Харрис пропал, одному Лиланду его не удержать. Часть денег была на эскроу-счете, а теперь их нет. После пожара некоторые инвесторы занервничали, а если они узнают, что Джим пропал, а Лиланд не может отыскать бо́льшую часть наличности, мы потеряем все, что вложили. Есть какие-нибудь идеи, куда он мог отправиться? Его дом девственно чист.
– Картер. – Патриция поудобнее села в кровати. – Я не хочу говорить об этом прямо сейчас. Мне бы хотелось поговорить о том, когда мы заберем домой Кори.
– Человек пропал! Джим много значил для нашей семьи, он много значил в жизни наших детей, и он много значил для нашего проекта. Если ты хоть что-нибудь знаешь о его исчезновении, ты обязана сообщить мне!
– Я ничего не знаю о Джеймсе Харрисе.
Должно быть, она сказала это не слишком убедительно, так как Картер принял ее слова за доказательство того, что ей что-то известно.
– Это из-за твоей одержимости? – взревел Картер, наклонившись к ней и упершись локтями в колени. – Ты снова сошла с ума и ляпнула ему что-то? Патти, клянусь, что, если ты все испортила ради каких-то своих завиральных идей… ты просто не понимаешь, сколько семей вовлечены в это… Лиланд, мы, Хорс и Китти…
Он вскочил и принялся ходить кругами по комнате, говоря и говоря о Джеймсе Харрисе, депозите, пропавших деньгах, стартовом капитале, и внезапно Патриция поняла, что не узнаёт этого человека. Скромный мальчик из Кершо, которого она когда-то полюбила, был мертв. Его место занял этот обиженный незнакомец.
– Картер, я хочу развестись.

Два дня спустя Патриция с трудом выбралась из постели и поехала в город, в больницу к Слик. Та дремала, когда Патриция зашла в палату, и она села рядом и стала ждать, когда подруга проснется. Кожа Слик пожелтела, ее грудь очень редко и почти незаметно вздымалась от вдохов и выдохов. Теперь на ее лице постоянно была кислородная маска. Патриция вспомнила, как много лет назад нашла спящего Джеймса Харриса и решила, что он мертв. Слик сейчас выглядела точно так же.
– Грейс уже… рассказала мне, – проговорила она, открыв глаза и приподняв с лица кислородную маску. – Я заставила ее… поведать мне все детали…
– Я тоже. Я отключилась из-за того, что он сделал со мной.
– Как… это было?
Патриция никогда никому не рассказала бы этого, кроме Слик. Она наклонилась к самому ее уху.
– Это было чудесно, – выдохнула она, но тут же вспомнила, что Харрис сделал со Слик, и устыдилась своего эгоизма и бесчувственности.
– Как и… большинство грехов.
– Я знаю, почему они причиняли себе боль. Это такое ощущение целостности, стабильности, заботы и безопасности, и тебе так сильно хочется его вернуть, а оно ускользает прочь, куда-то за горизонт, и ты понимаешь, что больше никогда, никогда не испытаешь его, и тебе уже не хочется без этого жить. Но потом ты продолжаешь жить и все время чувствуешь боль. Это как порезы по всей коже и ломота в суставах.
– Что… что он сделал… с нами? Он сделал нас… убийцами… заставил… предать все… что было нам дорого… и теперь… все разваливается…
Патриция взяла свободную от катетера руку Слик.
– Теперь дети находятся в безопасности. Вот что важно.
Какое-то время казалось, что подруга пытается кашлянуть или что-то проглотить, наконец она проговорила:
– Но не те… не из Сикс-Майл…
Патриция почувствовала, как кровь застыла в жилах.
– Не все. Но твои дети, дети Китти и Мэриэллен, мальчики миссис Грин. Он так долго делал это, Слик. И никто не мог его остановить. Мы смогли. Мы дорого заплатили за это, но остановили его.
– А как же… я? Мне… станет лучше?
Какое-то мгновение Патриции хотелось солгать, но они пережили вместе так много, что невозможно было позволить себе это сейчас.
– Нет, – покачала она головой. – Я думаю, что нет. Мне очень жаль.
Слик так сильно вцепилась в ее руку, что Патриция испугалась, что подруга может сломать себе пальцы.
– Но… почему? – просипела она из-под своей маски.
– Миссис Грин пересказала, о чем он болтал перед смертью. Думаю, таким образом он делает себе подобных. Похоже, именно это он с тобой и сотворил.
Подруга пристально посмотрела на нее, и Патриция увидела, как глаза ее покраснели и налились кровью, а затем Слик кивнула:
– Я… чувствую… что-то растет… внутри меня. Оно ждет… когда я… умру… тогда оно… вылупится…
Она подняла руку к основанию горла.
– Здесь… Что-то новое… трудно глотать…
Какое-то время женщины сидели в тишине, держась за руки.
– Патриция… Приведи… Бадди Барра завтра… Хочу… изменить завещание… чтобы… кремировали…
– Конечно.
– И убедись… что я не буду… оставаться одна.
– Не волнуйся об этом.
И Слик не волновалась. Теперь она была уверена, что кто-нибудь из «не-совсем-клуба» будет с ней до самого конца. В День благодарения, когда начались тяжелые проблемы с дыханием, кислородная маска уже не спасала и Слик в последний раз потеряла сознание, рядом была Китти, читающая вслух «Хладнокровное убийство». Даже когда после сигнала оборудования в палату вбежала реанимационная бригада, окружив кровать и оттеснив Китти в угол, она продолжала почти беззвучно шевелить губами, шепча слова из книги словно молитву.

Пёстрик начал ходить кругами через несколько дней после похорон Слик. Патриция заметила, что он бродит по комнатам, огибая их, и всегда поворачивает налево и никогда направо. Иногда, проходя сквозь дверной проем, пес натыкался на косяк. Они поехали к доктору Граузу.
– У меня для вас две плохие новости, – сказал ветеринар. – У Пёстрика опухоль мозга. Он не умрет от этого ни сегодня, ни завтра, и он не чувствует боли, но со временем ему станет хуже. Когда это произойдет, приезжайте, и мы усыпим его.
Вторая плохая новость заключалась в том, что диагностика опухоли стоила пятьсот двадцать долларов. Патриция выписала чек.
Вернувшись домой, она поделилась новостями с Блю, и он сказал не раздумывая:
– Нужно забрать Кори домой.
– Ты же знаешь, мы не можем этого сделать.
Хотя сама она не была в этом так уверена. Они оплатили восемь недель пребывания Кори в «Южных соснах», девочка прошла курс терапии, ее случаем занимались разные специалисты, консультанты и врачи, и все они в один голос твердили, что у девочки проблемы со сном, что она беспокойна и тревожна, не может сконцентрироваться и было бы неразумно выписывать ее преждевременно. Но при визите Патриции в «Сосны» накануне Кори выглядела неплохо: не была особенно разговорчива, но взгляд ее стал ясным, а движения спокойными.
– Мама, – воззвал Блю так громко, как будто мать страдала тугоухостью. – Пёстрик старше, чем я. Ты подарила его Кори на ее первое Рождество. Он болен, ему страшно. Она нужна ему!
Патриция хотела возразить. Хотела указать, что нельзя прерывать программу лечения, что докторам виднее. Хотела сказать, что Пёстрик даже не знает, дома Кори или ее нет. Напомнить, что Кори бо́льшую часть времени игнорировала Пёстрика, но тут осознала, до чего же хочется, чтобы дочь вернулась домой, поэтому ответила:
– Ты прав.
Они вместе отправились в «Южные сосны», выписали Кори из больницы вопреки советам врачей и привезли домой. Увидев ее, Пёстрик принялся стучать хвостом об пол, не вставая со своей лежанки.
Патриция старалась не вмешиваться, пока Кори и Блю все выходные суетились вокруг пса: успокаивали его, когда он начинал лаять на что-то, что происходило исключительно в его голове; ездили в город за влажным кормом, когда он не захотел есть сухой; сидели с ним на заднем дворе или грелись на солнышке на веранде, устроившись втроем на диване.
В воскресенье вечером, когда собаке стало совсем плохо, а клиника доктора Грауза была закрыта, они весь вечер оставались в нижнем холле, где Пёстрик бродил кругами, ворчал и огрызался на что-то, что видел только он, и шептали ему, что он хороший храбрый пес и они никогда не оставят его одного.
Около часа ночи Патриция пошла спать, а дети все еще сидели с Пёстриком, гладили его, уговаривали, демонстрировали такое терпение, какого Патриция никогда раньше у них не замечала. Около четырех утра она, вздрогнув, проснулась и прокралась вниз. Все трое лежали на диване нижнего холла. Кори и Блю спали по краям дивана, а собака лежала между ними. Мертвая.
Пёстрика похоронили за углом дома, Патриция обнимала детей, пока они плакали.
Следующим вечером пришел Картер, и они вдвоем сообщили детям, что разводятся. Картер изложил, как все произойдет.
– Вот как все теперь будет, – начал он. Он заранее сообщил Патриции, что дети любят определенность и что его квалификация позволит ему подготовить их к новой реальности гораздо лучше, чем это сделала бы она. – Я оставлю себе этот дом и домик на пляже. Но, разумеется, я буду платить и за вашу школу, и за обучение в колледже – можете не волноваться на этот счет. Кроме того, здесь вы можете оставаться столько, сколько вам хочется. Поскольку развод – это желание вашей матери, она будет искать для себя новое жилье. А оно может оказаться не очень большим и на другом конце Маунт-Плезант. У нее только один автомобиль, поэтому она, вероятно, не сможет давать его вам, чтобы вы приезжали навещать своих друзей. Возможно, вашей матери придется даже переехать в другой город. Я говорю все это не потому, что хочу кого-то наказать или напугать, я хочу, чтобы у вас был реальный взгляд на вещи, чтобы вы поняли, как все изменится в вашей жизни.
И затем Картер задал вопрос, с кем дети хотят остаться и жить в будние дни. Патриция была поражена, когда оба без колебаний ответили:
– С мамой.

Хладнокровное убийство
Февраль 1997 года

Глава 42

Патриция въехала на территорию кладбища и вышла из машины, помахивая сумкой. Был один из тех пронзительных зимних дней, когда небо возвышается над головой голубым куполом – более бледным по краям и доходящим до глубокой синевы яйца малиновки вверху. Женщина прошла по дорожке, петляющей между надгробий, и, добравшись до нужного ряда, ступила на газон. Пожухлая трава скрипела под ногами у могильного камня Слик.
Внутренняя сторона бедра Патриции пульсировала – так было всегда, когда она ходила по неровной поверхности. Подобную боль испытывала и Кори. Это было у них общим. Но Патриция отказывалась признать, что с Кори это останется навсегда. Дочь уже водили к разным специалистам, и один профессор предположил, что переливание крови и прием курса синтетического эритропоэтина помогут увеличить выработку красных кровяных телец, а это устранит боль. Терапию планировали начать, как только закончится учебный год. Денег хватало на курс только для одного, но это Патрицию вполне устраивало.

Финансовые проблемы были у всех. Сразу после Нового года Лиланд объявил о банкротстве и теперь продавал дома для Кевина Хаука за комиссионные. Китти и Хорс потеряли почти все и резали ферму Сиви на участки, по очереди распродавая их, чтобы хоть как-то оставаться на плаву. Патриция не знала, сколько денег Картера безвозвратно кануло в Грейшиос-Кей, но, судя по тому, сколько раз ее адвокату приходилось напоминать ему об алиментах, много.
Все решили, что Джеймс Харрис предвидел катастрофу, заблаговременно упаковал чемоданы и смылся из города. Интереса никто особо и не проявлял. Прежде всего, выследить его было бы очень трудно, а его возвращение привело бы к неудобным вопросам, ответов на которые никто на самом деле знать не хотел. В конце концов, несколько богатых белых лишились денег, а несколько бедных черных лишились домов. Так всегда и происходит.
В январе Патриция съездила в Грейшиос-Кей. Все строительное оборудование было вывезено, и лишь недостроенные остовы домов, как высокие скелеты, стояли, замершие и тихие, постепенно разрушаясь от капризов погоды. По асфальтированной дороге она проехала через весь поселок вплоть до Сикс-Майл. Миссис Грин перебралась в Ирмо, чтобы быть рядом со своими сыновьями, пока они учились в старшей школе, но некоторые жители уже возвращались. Стайка маленьких детей стучала теннисным мячом о стену церкви «Гора Сион, А. М. Е.», на некоторых подъездных дорожках были припаркованы автомобили, из нескольких труб поднимался и опускался на улицу древесный дым.
Перед смертью Слик подготовила подарки для всех членов клуба любителей книг, и в декабре Мэриэллен прокатилась по округе, передавая их подругам. Патриция развернула свой розовый джемпер и приложила к груди. На нем был изображен младенец Иисус, спящий в яслях, которые по неизвестной причине находились прямо под украшенной блестками рождественской елью с самым настоящим колокольчиком на макушке. Вокруг картинки вилась надпись: «Помни, друг мой, Рождество – сил небесных торжество».
– Она сделала такой же для Грейс? – изумилась Патриция.
– У меня есть ее фотка в этом наряде, – фыркнула Мэриэллен. – Хочешь, покажу?
– Боюсь не вынести такого шока, – рассмеялась Патриция.
Она и дети праздновали Рождество с Грейс и Беннеттом. После того как закончили мыть посуду и Блю с Кори побежали к машине, Грейс задержала Патрицию в прихожей. Она протянула ей пакет с контейнерами с едой – всё, что осталось от праздника, потом открыла ящик стоящего рядом столика, извлекла из него пухлый конверт и тоже положила в пакет.
– С Рождеством! Возражения не принимаются.
Патриция поставила пакет и заглянула в конверт. Он был полон потертых двадцатидолларовых банкнот.
– Грейс…
– Когда я вышла замуж, – перебила подруга, – моя мать дала мне это и сказала, что у каждой жены должен быть свой небольшой запас наличных. На всякий случай. Теперь я хочу, чтобы он был у тебя.
– Спасибо. Я все тебе верну.
– Нет. – Грейс покачала головой. – Об этом не может быть и речи.
Часть денег ушла на такое Рождество для Блю и Кори, которое они заслужили, остальные Патриция добавила к тем двум тысячам тремстам пятидесяти долларам наличными, которые ей когда-то дал Джеймс Харрис, и внесла депозит за меблированную квартиру с двумя спальнями недалеко от моста. В той, где они жили теперь, была всего лишь одна спальня, и Блю приходилось спать на диване в гостиной.

Патриция достала из сумки «Хладнокровное убийство» и положила на могильную плиту Слик. Затем достала бокал и маленькую бутылочку хорошего вина, отвинтила крышку, наполнила бокал и поставила его на книгу. Убедившись, что он не опрокинется, она сделала то, что делала в каждый свой визит, – прошла к нишам колумбария и отыскала уже знакомые номера С-24 и С-25. Плиты на нишах были пусты: никаких имен и дат. На них никогда не будет имен.
Она до сих пор гадала, кем же все-таки был Джеймс Харрис. Как долго он бродил по стране? Сколькими мертвыми детьми устлан его путь? Сколько небольших городков, подобных Кершо, он высосал досуха? Этого уже никто никогда не узнает. Возможно, он жил так долго, что и сам уже этого не помнил. Она допускала, что, к тому времени как он добрался до Олд-Вилладж, его прошлое уже представлялось ему зыбкой туманной мглой и он существовал в вечном настоящем.
Он ничего не оставил после себя: ни детей; ни воспоминаний, которые мог бы с кем-то разделить; ни истории, которую рассказывали бы о нем. Единственное, что он оставил после себя, – это боль, да и та со временем поутихнет. По людям, которых он убил, скорбят, но те, кто любил их, станут жить дальше. Они снова полюбят, у них появятся еще дети, они состарятся, по ним будут скорбеть уже их дети.
Но не по Джеймсу Харрису.
Будь это книгой, она называлась бы «Таинственное исчезновение Джеймса Харриса», но это не была настоящая тайна, так как секрет известен: то, что случилось с Джеймсом Харрисом, называлось Патриция Кэмпбелл.
Но она бы ни за что не справилась в одиночку.
Если бы Мэриэллен не работала у Штура; если бы Грейс и миссис Грин не были суперженщинами в области уборки по дому; если бы Китти не была такой хорошей спортсменкой; если бы Слик не позвала их всех в свою больничную палату; если бы Патриция не прочла так много криминальных историй; если бы миссис Грин не соединила все кусочки пазла воедино; если бы Мисс Мэри не нашла старую фотографию и если бы Китти не окликнула Патрицию в тот день на подъездной дорожке Марджори Фретуэлл.
Иногда за стиркой или мытьем посуды Патриция внезапно замирала, сердце начинало бешено колотиться, а кровь приливала к вискам от кошмарной мысли о том, как далеко они зашли.
Они не были сильнее его, умнее или лучше подготовлены к подобным испытаниям. Но обстоятельства свели их вместе и позволили добиться успеха там, где многие другие потерпели неудачу. Патриция знала, как они выглядят: стайка глупых южанок, охающих над книгами за бокалом белого вина. Те, кто по очереди развозит детей по школам, кто целует их ободранные коленки, курьеры на побегушках, тайные Санты и зубные феи на полставки, в практичных джинсах и нарядных джемперах.
«Думайте о нас, что хотите, – решила она про себя. – Мы совершали ошибки и нанесли травмы, которые, возможно, никогда не затянутся до конца, нашим детям, мы замораживали сэндвичи и иногда забывали, где припарковали машину, мы даже пережили развод. Но в самый важный момент мы смогли преодолеть весь путь до конца».
Она наклонилась к нише так низко, как только осмелилась, и прислушалась. Она слышала, как вдалеке бегут по шоссе автомобили, а на деревьях поближе щебечут птицы и ветер шелестит в ветвях, но, кроме этого, был слышен и тихий, упорный, безжалостный шорох. Невозможно, но за звуками живого, окружавшего ее мира она слышала, как что-то завернутое в пластик, обреченное вечно блуждать в темноте, извивается, ползает, слепо пытается нащупать выход, слабое место и освободиться.
Все изменилось. Она разведена. Ее подруга мертва. На сыне и дочери лежит зловещая черная тень, и неизвестно, как глубоко и как надолго она проникла в их души. Ферма Сиви распродается девелоперам, Сикс-Майл развеян по ветру. Свекровь погибла. А сама Патриция вступила в некую связь с мужчиной, который не был ее мужем, а затем убила его.
Но она ни о чем не жалела. От уничтоженного все уцелевшее стало гораздо более ценным. И только это имело значение. Только это было важно.
Она покинула колумбарий, повернулась спиной к останкам Джеймса Харриса и пошла к машине. Не остановилась возле могилы Слик. Завтра утром она вернется и заберет бокал и книгу. Но сейчас они могут подождать.
Патриция торопилась в свой книжный клуб.

* * *

С праздниками, члены клуба любителей книг!
Всех членов Литературной гильдии Маунт-Плезант с замечательно проведенным годом!
На пороге нового тысячелетия самое время оглянуться назад, и, думаю, все вы согласитесь, что 12-й год нашего клуба стал его лучшим годом. Кто знает, что принесет будущее, но, встречая праздники рядом со своими близкими, надеюсь, вы с удовольствием вспомните о замечательных книгах, которые мы прочитали в 1999 году. И если вы не возражаете и располагаете временем, пусть это маленькое стихотворение поможет вам в этом!

В ушедший год мы славно заседали
И друг о друге многое узнали.
Наш клуб наполнили убийства, страх, террор!
О худшей матери прочли – Терезе Норр.

Джанти Купихеа нам книгой удружила,
Сказав: «В „Ночном охотнике“ Филипа Карло – сила!»
«Не дай ей уйти» – предложила де Джекмо Николь,
Прекрасно сыграв в этот вечер ведущего роль.

Нас озадачила художник Энди Рид, изрисовав тетради,
Откуда завелась «Дурная кровь» в милейшем чаде.
И рады мы, что наконец осилили всем миром,
По просьбам Кейт Магуайер «Интервью с вампиром».
Признаем, что Моника Хьюлетт прогнала наш сон,
Уговорив на «Каролинского ублюдка» Эллисон.

И Рик Чиллот, итоги подводя,
Так заявил про книгу октября:
«У всех есть червоточина внутри,
Но всё ж не Уэсты мы: не Фред и Розмари».

И напоследок трио Хендрикс, заводилы декабря,
Нам рассказали про «Убийцу», что «внутри меня».
И Кейт, и Джулия, и Энн,
Вы угодили просто всем!

И скажем лучшему филологу спасибо:
Без Эми Шнайдер мало мы смогли бы.
И вспоминать о Бекки Спратфорд тысяча причин —
Она библиотекарь наш под номером один.

Конечно, за каждой женщиной стоит мужчина, обычно он где-то паркует автомобиль или интересуется, почему на столе отсутствует рис, и многие превзошли наши ожидания, поэтому крепко обнимаем Джошуа Билмеса, Адама Голдворма, Джейсона Рекулака, Бретта Коэна и Дуги Хорнера за их поддержку и за то, что находили в себе силы оставаться в стороне, когда члены клуба, словно орда варваров, врывались в их дома. Друзья, мы бы никогда не справились со всеми этими книгами без вас!
Давайте также вспомним с благодарностью замечательных людей, кто не дал нам умереть от голода во время наших литературных дебатов: Дэвида Боргенихта, Джона Макгарка, Мэри Эллен Уилсон, Джейн Морли, Мэнди Данн Сэмпсон, Кристину Шилаччи, Меган Дипаскуале, Кейт Браун и Молли Мерфи.
И, наконец, большое спасибо Литературной гильдии Большого Чарлстона, вы были частью моей жизни, сколько я себя помню: Сьюзи Барр, Хелен Кук, Ева Фицджеральд, Китти Хауэлл, Крофт Лейн, Люсиль Келлер, Кэти Холмс, Валери Пападопулос, Стефани Хант, Нэнси Фокс, Эллен Гауэр и, конечно, Ширли Хендрикс. Желаю вам всем продолжать читать еще долгие годы!

Встретимся в грядущем тысячелетии!
Марджори Фретуэлл